«Днем я работала артисткой, а ночью — дворником»

Известная казахстанская актриса Венера Нигматулина — о съемках в СИЗО, торговле на рынке и о том, как помогают навыки карате во время смены политического строя.

Азаттык продолжает проект к 25-летию независимости Казахстана под названием «Независимые люди». Это серия интервью с известными людьми — политиками, музыкантами, журналистами, экономистами, артистами, — которые являлись моральными авторитетами и лидерами общественного мнения, а также известными медиаперсонами с начала 90-х годов и до сегодняшних дней. Герои проекта рассказывают, какие цели они ставили перед собой и перед своей профессией в новой стране и к чему в итоге они лично и их дело пришли в 2016 году.

В 15-й серии проекта звезда сериала «Перекресток» директор кинофестиваля «Звезды Шакена» актриса Венера Нигматулина рассказывает о том, на какие деньги снимали фильмы в 90-х и что не так с современным казахстанским кинематографом.

«ЗАХОДИШЬ НА „КАЗАХФИЛЬМ“, А ТАМ ТЕМНО, ХОЛОДНО И ТВОЕ ЭХО»

Вячеслав Половинко: Обычно у нас первый вопрос стандартный для всех, но мы начнем с другого, с фильма 91-го года «Женская тюряга» (первоначальное название «Жизнь-Женщина», одну из главных ролей в этом фильме сыграла Венера Нигматулина. — Азаттык). Что это было?

Венера Нигматулина: Это был игровой полнометражный художественный фильм, основанный на реальной истории. Сейчас очень любят в титрах писать: «Основано на реальных событиях» — и у людей сразу интереса больше. Главная героиня, которую мне выпало играть, пройдя жизненные испытания, становится сильной личностью — и мне это было очень интересно проходить с ней все «этапы». Я впервые в жизни очень близко столкнулась с тем, что называется «по ту сторону изгороди». Мы живем обычной жизнью, ходим на работу и практически не задумываемся, что рядом с нами существует параллельный мир. Не в мистическом смысле слова, а в социальном. И там Жизнь, со своими законами, разными судьбами. Меня перед началом съемок предупредили, что работать будем в настоящем СИЗО и зоне, с реальными осужденными.

Пётр Троценко: Вы как-нибудь теоретически или практически к этому готовились?

Вячеслав Половинко: Изучали предмет?

Венера Нигматулина: Мне на воле не с кем было «изучать предмет», поэтому «изучать» мы начали, уже оказавшись за решеткой. В шесть утра открывалась ворота, и мы входили на съемки, а выходили уже около полуночи. Я раньше думала, что туда попадают какие-то сплошь преступного склада ума люди, но чем больше я узнавала этих людей, тем больше понимала: от сумы и от тюрьмы никто не застрахован! Там я встретила людей удивительной судьбы: то страшной — от историй душа съеживалась, — то такой, что человека просто надо пожалеть. Мне очень понравилось работать на этом проекте. Еще один повод задуматься и о своей жизни.

Вообще, это было время, когда страну штормило, мы не знали, что произойдет, что с нами будет завтра, где мы окажемся. Чем только я ни занималась: сама пыталась что-то организовывать, куда-то ездить, шила и вязала по ночам для того, чтобы просто выжить. О профессии не забывала, но киностудия «Казахфильм» тогда замерла: заходишь, а там темно, холодно и твое эхо разносится по пустым коридорам.

Пётр Троценко: Как в таких условиях нашли деньги на фильм «Жизнь-Женщина»? Или тогда уже криминальная романтика вошла в общество и найти деньги на фильм о тюрьме было просто?

Венера Нигматулина: Наши продюсеры были вполне пристойные люди, не имеющие никакого отношения к криминалу, — это была компания «Фора-фильм». Просто это был такой период в истории, когда нужно было осваивать огромные невозвратные кредиты. Никаких льгот и преференций для производителей кино не было. Но было очень много бизнесменов, которые хотели бы снять свое кино, а потом показать его на каком-нибудь фестивале, поехать за рубеж. Тогда границы только открывались, и люди потоком осваивали Запад и Америку. Так и пришли эти деньги. Хотя, конечно, огромное значение имело умение режиссера убедить, что этот фильм обязательно нужно снять; что «…мир обеднеет, если это кино не появится!». Режиссер картины Жанна Серикбаева была из категории личностей, которые умеют убеждать.

Вячеслав Половинко: Я так понимаю, в Казахстане судьба фильма сложилась неоднозначно.

Венера Нигматулина: Более чем печально. Когда состоялась премьера этой картины, было столько желающих ее посмотреть, что к Дому кино вызвали отряд конной милиции: люди выломали двери, снесли всё внутри. Я вообще не смогла попасть туда и завести своих родственников. Даже в дверях люди висели гроздьями: женская тюрьма, нетрадиционная любовь — сами понимаете. В стране, в которой секса не было ни в кино, ни где-либо вообще, вдруг появляется тема лесбийской любви.

Вообще-то в фильме затронута тема человеческой судьбы и выбора, но, так как лейтмотивом проходила еще и эта тема, ее вывели как доминанту. И премьера прошла более чем грандиозно, но на этом всё и закончилось, потому что началась серия разгромных статей: что это за кино, что за порнуха! А в одной статье написали, что в Казахстане нет лесбийской любви, авторы придумывают и порочат честь и достоинство народа Казахстана. Они заклеймили автора сценария, режиссера и меня. Я помню отрывок из одной рецензии, где было написано: «…Нигматулина, которая на глазах стремительно превратилась в лагерную дрянь».

Я сняла фильм «Презентация в изоляции», где параллельно показала две премьеры: одну в гламурном «кляре», в Доме кино, и вторую — в той самой женской зоне, где и проходили съемки. Помню, как эмоционально и пылко восприняли осужденные этот фильм! Столько было диаметрально противоположных мнений среди отбывавших срок женщин!

«Нам и так здесь не сладко, а вы еще выставляете нас на позор всему миру!» — яростно кричали одни. «Правильно, пусть другие посмотрят и не совершают наших ошибок!» — эмоционально парировали другие женщины.

Пётр Троценко: Это был ведь 92-й год уже? Свободная пресса, либеральные времена.

Венера Нигматулина: При этом картина имела прекрасную судьбу, в том числе и фестивальную — мы прокатили ее почти по всему миру с режиссером. Правда, возили мы фильм буквально под мышкой — через знакомых, по каким-то ещё каналам, для того чтобы показать в Германии, Франции, Англии, Польше, Болгарии. Нам даже пришла газетная рецензия на фильм из Японии. И только в одной стране, на евразийском пространстве, об этой картине никто ничего не слышал — это Казахстан. После премьеры ее показали, тихонько, только один раз — в кинотеатре «Алатау».

«Я ЗНАЮ МНОГО СЛУЧАЕВ, КОГДА ФИЛЬМЫ СНИМАЛИСЬ НА КРИМИНАЛЬНЫЕ ДЕНЬГИ»

Пётр Троценко: Получали ли вы приглашение сняться за рубежом после того, как показали этот фильм на фестивалях?

Венера Нигматулина: Я помню, было два проекта — в Германии и Польше, — но сначала меня остановили семейные обстоятельства, а потом была нестыковка с графиком, потому что у меня в Казахстане начались съемки, интересного проекта. Как в том анекдоте: нет, под Новый год в Голливуд не смогу — у меня ёлки!

Пётр Троценко: А было желание в Европе остаться? Особенно после депрессивного Казахстана 90-х?

Венера Нигматулина: Расскажу мелодраматичную историю. Я полтора года прожила в Европе — это было уже гораздо позже. Был интересный проект, связанный с кабельным телевидением; мне выделили квартиру, у меня была машина. Так вот тогда-то до меня и дошел смысл слова «ностальгия». Каждое утро я просыпалась и с ужасом думала: еще один день НЕ НА РОДИНЕ. Через полтора года я поняла: всё, не могу, еще чуть-чуть — и я здесь умру. Отписала документы, взяла ребенка, взяла свои книги, купила билет на самолет и прилетела домой. И, как в пошлой мелодраме, в аэропорту своего города я подошла к столбу, обняла его и сказала: «Родина!» А Родина сказала мне: «А ты кто?!»

И понеслось — пришлось заниматься чем угодно: и на рынке торговать, и шить, и дворником работать. В общем, всё то, что тогда было присуще каждому, кто пытался хоть как-то выстоять на ногах.

В то время коммерческие студии только зарождались, и одной из первых была студия режиссера Едыге Болысбаева. И вот днем я работала артисткой, а ночью — дворником: надевала кепку, укутывала лицо и шла работать. У меня в микрорайоне было несколько домов и дворов. Подъезды мыла по ночам, чтобы никто не видел, а если кто-то проходил мимо и пытался присмотреться, я говорила нарочито грубым голосом: «Проходи, проходи, мужик! Чё вылупился?» А когда я торговала на рынке и знакомые спрашивали: «Венера, ты что тут делаешь?» — я говорила: «Дело в том, что мне предстоит сыграть продавщицу на рынке, и я здесь репетирую, только никому не говорите, пожалуйста». Но даже когда я стояла за прилавком в камуфляже и очках, люди узнавали мой голос.

Пётр Троценко: Но ведь у вас были какие-то проекты, неужели актеры так мало зарабатывали?

Вячеслав Половинко: На что хватило гонорара, который вы получили за фильм «Жизнь-Женщина»?

Венера Нигматулина: Этого хватило на то, чтобы отдать часть долгов, чуть приодеться, купить что-то школьное для дочери — и всё. Не было такого, что я заработала и теперь могу обновить себе машину. У меня не было квартиры, я жила у подруги-режиссера, и мы с ней должны были каким-то образом выживать, потому что после съемки картины, перед новым проектом, наступила финансовая пауза.

Вячеслав Половинко: С бандитами в 90-х пришлось каким-то образом сталкиваться? На рынке, или, может, приходили ребята, которые говорили: нам нужно, чтобы вы сыграли в каком-нибудь фильме.

Венера Нигматулина: Помню, один случай произошел рядом с алматинским СИЗО. Так как мы снимали фильм в «зоне» и разрешение приходилось брать в МВД, и очень высокое милицейское руководство решило прийти и посмотреть на московских артисток и на то, как же проходят съемки фильма о женской тюрьме. Нас, прежде чем завести в СИЗО, гримировали в студии: делали впалые щеки, синяки под глазами, царапины, татуировки — в общем, фактурили… А одна московская актриса, Таня Орлова, в первый день съемок сломавшая ногу, вообще стояла на костылях перед входом в СИЗО.

И тут приезжает высокое начальство, чтобы посмотреть на артисток, а показывают нас: вот, дескать, артистки, знакомьтесь! И я помню их изумленные, разочарованные взгляды! Отводят, значит, они нашего режиссера в сторонку и спрашивают: «Жанна, ты где этих страхолюдин набрала? Ты бы к нам обратилась, мы бы тебе таких красивых девочек нашли!»

Помню, одна из реальных обитательниц СИЗО, снимавшихся в нашем фильме, Рая Героева, которая была на особом счету в женской части этого заведения, каждый день на площадку приходила в разных спортивных дорогих костюмах — Adidas, Puma. И нам приходилось просить не переодеваться так часто, ведь один эпизод мы снимали по несколько дней, что вызывало у нее пренебрежительную ухмылку: дескать, как же так, в одном и том же ходить по нескольку дней?! Ей одной разрешали держать телевизор в камере, ей одной разрешали держать котенка, и ей одной разрешали на шконке делать из простыни занавеску.

Вячеслав Половинко: Всё-таки приходилось с бандитами встречаться?

Венера Нигматулина: Приходилось. Но то ли бандиты попадались улыбчивые, то ли мы с ними нормально договаривались, но дальше хороших отношений не заходило. Тогда были предложения [от бандитов]: «Снимите про нас. У нас столько историй, да мы вам такое расскажем, что ваше кино отдыхает». Как-то не очень хотелось такое снимать: мы ведь понимали, что за каждый потраченный рубль с нас спросят как минимум тысячу, поэтому по-доброму и милому говорили, отговаривались любыми способами. Хотя я знаю, что случаи, когда фильмы снимались на криминальные деньги.

Вячеслав Половинко: Но помимо криминала от кого еще кинематографу можно было денег ждать? У государства, как понимаю, денег в то время не было.

Венера Нигматулина: Нет, государство тогда кино не финансировало. Это были частные компании, бизнес. Чем занимался этот бизнес — пусть остается на их совести. Но когда предлагают деньги и говорят: сними кино, я тебе историю расскажу, но пусть вон та хорошая девочка снимется в качестве главной героини, то многие режиссеры на это соглашались. Логика была такая: какая разница, откуда деньги, если ты художник и хочешь самовыразиться.