50 главных людей в современном искусстве Места с 50-го по 41-е

«Афиша» попросила художников, кураторов, галеристов, коллекционеров и критиков составить списки главных, по их мнению, людей в современном искусстве. Теперь мы публикуем результаты опроса. В первой части — места с 50-го по 41-е.

Что это такое

В честь московской Биеннале «Афиша» решила составить список самых важных людей в современном искусстве из числа ныне живущих. Для этого редакция предложила экспертам, задействованным в российском арт-процессе, назвать 20 главных, по их мнению, деятелей современного искусства по состоянию на осень 2011 года, живущих в России и за ее пределами. 57 художников, кураторов, галеристов, коллекционеров и критиков предоставили редакции свои списки. «Афиша» обработала эти данные и по результатам подсчета голосов составила финальный список из 50 имен, а также попросила экспертов прокомментировать деятельность каждого участника. В течение ближайшей недели на сайте afisha.ru/daily каждый день здесь будут появляться по десять важных имен — с подробными рассказами и иллюстрациями.

Персональные списки экспертов, принявших участие в голосовании, будут опубликованы в пятницу, 30 сентября

Участники опроса

Константин Агунович, Саша Ауэрбах, Никита Алексеев, Иосиф Бакштейн, Андрей Бартенев, Антон Белов, Сергей Братков, Татьяна Волкова, Марат Гельман, Алина Гуткина, Дмитрий Гутов, Екатерина Деготь, Валентин Дьяконов, Андрей Ерофеев, Анна Желудь, Арсений Жиляев, Константин Звездочетов, Ольга Кабанова, Мария Кравцова, Андрей Ковалев, Ирина Кулик, Олег Кулик, Валерий Леденев, Марина Лошак, Олег Мавроматти, Владислав Мамышев-Монро, Игорь Маркин, Таус Махачева, Диана Мачулина, Анастасия Митюшина, Николай Молок, Георгий Никич, Владимир Овчаренко, Майк Овчаренко, Милена Орлова, Анатолий Осмоловский, Андрей Паршиков, Александр Петрелли, Николай Полисский, Дарья Пыркина, Мария Рогулева, Александра Рудык, Евгений Святский и Лев Евзович, Анна Толстова, Софья Троценко, Владимир Фридкес, Дмитрий Ханкин, Саргей Хачатуров, Василий Церетели, Аристарх Чернышев, Валерий Чтак, Юрий Шабельников, Александр Шабуров, Сергей Шеховцов, Ольга Шишко, Григорий Ющенко, Елена Яичникова

50. Ханс Хааке, художник

Его лучшие проекты, хотя и состоят из бумажек с текстом или фотографий, совсем не безобидны — они остро критикуют арт-систему. Как, например, исследование, разоблачающее махинации с недвижимостью нью-йоркского бизнесмена, связанного с членами правления Музея Гуггенхайма, в котором эта работа должна была выставляться.

Дмитрий Гутов

«Хааке — человек, который умудрился самую острую социальную проблематику превратить в искусство, что, впрочем, делают сейчас очень многие, но он умудряется делать это именно как полноценное искусство. То есть это действует даже на человека, который не очень понимает, что за этим стоит содержательно. Например, его выставка на биеннале в 1993 году в павильоне Германии: он вскрыл каменный пол, и это уже производило мрачное и жутковатое впечатление, а когда люди по нему ходили, то грохот плит отдавался эхом в пустом павильоне. Хааке повесил на стену фотографию Гитлера. Но даже без нее, без знания о том, что этот павильон посещал Гитлер и о росте ультраправых настроений в Европе, этот павильон действовал самим своим образом и своим звуком. Хааке — один из немногих, кто умудряется доводить свои высказывания до такого уровня, до прямого удара по голове. И поэтому его политические идеи не остаются идеями, а ударяют тебя. Также он знаменит тем, что провокационно тратит деньги, за которые институции приглашают его выставляться, на разоблачение этих самых институций. К тому же я его знаю как замечательного человека. Когда-то давно мы оказались с ним в одном городе и поужинали. А потом он приезжал в Москву на выставку «Москва–Берлин» и посещал Институт Лифшица, заседания, посвященные спорам о марксистской эстетике, и мы по ночам с ним пили водку и спорили о Марксе и обо всем с этим связанным».

49. Петер Вайбель, куратор основного проекта Московской биеннале

Глава Центра искусства и медиатехнологий в Карлсруэ, приличный австриец и знаменитый профессор Петер Вайбель родился на самом деле в Одессе, откуда уехал в Вену, где изучал математику и медицину, встречался с художницей Вали Экспорт (которая водила его на поводке) и уже в 1960-е делал интерактивные инсталляции.

— После того как вы стали курировать Московскую биеннале, вам, наверное, все время припоминают ваш собачий перформанс — когда вы гуляли на поводке с художницей Вали Экспорт?

— Вообще-то, нет. Но это очень известный перформанс, конечно. И, кстати, пару лет назад мы с Олегом Куликом даже на одной конференции читали лекции — каждый о своем собачьем опыте.

— Но Кулик гораздо более агрессивная и дикая собака, чем вы.

— Вот именно. К тому же он был голый, а я нет. Но дело не в этом. Мой перформанс был связан с кино — мы привыкли видеть, как звери там говорят по-человечески и ведут себя как люди. А в реальности при этом к людям, в особенности молодым, в 1968 году относились как к животным. К нам относились не как к людям, а как к свиньям, просто как к свиньям, понимаете? И я решил обозначить этот парадокс, выявить истинное положение вещей в нашем современном капиталистическом обществе. Полиция относилась к нам как к свиньям, а в Америке свиньями называли полицейских. Так что я решил, что лучше буду ходить по улице как собака, — и тогда меня точно не перепутают со свиньей.

— Ваш перформанс был сделан в 1960-х годах, Кулик бегал голым в 1990-е, но в массовом сознании у нас до сих пор современный художник представляется голым и на четвереньках.

— Художник, к несчастью, единственный в обществе обладает достаточной свободой, чтобы время от времени говорить правду, и поэтому к нему относятся как к клоуну.

— Вы были близки к венским акционистам…

— Вообще-то, это я придумал их так называть.

— Они действительно были так безумны, как кажется, со всеми их лесными обрядами и обезглавленными курами?

— В личном общении никто из них не был безумен. Мы подолгу обсуждали все акции, ничего не делалось спонтанно. При этом мы всегда искали скандала — и когда нас забирала полиция, считали это удачей. Мы всегда устраивали шоу в частных пространствах — и никогда в общественных местах; в музеях нас не ждали, мы были вне арт-системы. Но, несмотря на нашу дикость, мы все между собой обсуждали историю искусства и тому подобное. Прежде чем один из главных венцев, Брюс, начал делать свои знаменитые акции, мы год потратили на разговоры, хотя в итоге все и выглядело безумно. В 1965 году он вышел на улицу, выкрашенный в белую краску, с черной линией, проведенной по центральной оси. Естественно, его тут же забрали в полицию. Эта акция была для меня очень важна, и под ее влиянием я сделал собачий перформанс три года спустя. Три года понадобилось на то, чтобы проделать путь от живописи к чистой акции.

— Может, вы развеете слухи вокруг венского акцио­ниста Шварцкоглера — он правда оскопил себя перед самоубийством?

— Нет, все это неправда. Он делал перформанс с отрезанием пениса — и это была полная имитация с участием модели. Они остались вдвоем в помещении, публики не было, и вся сцена изображалась для фотографирования. А с собой он покончил два года спустя, по личным причинам. Ревновал жену.

— А то, во что это теперь превратилось, Герман Нитч с его массовыми действами — вам это нравится?

— Честно говоря, мне это абсолютно не интересно. У него свой театр мистерий, который поддерживают крупные госинституции, так что это лишено теперь всякой ценности, в этом нет подрывного потенциала.

— Но вы ведь тоже превратились из радикала в крупного функционера.

— Я занимаюсь тем, что работаю с институциями, оставаясь при этом на самых радикальных позициях. Эта работа дает возможность переопределить движение искусства. Я возвращаю в контекст забытых людей, тех, до кого уже никому дела нет. Например, был такой художник Пол Тек, очень известный в 1960–1970-е годы, но сейчас никому не нужный. Я его извлек на свет божий и написал о нем книгу. Так переписывается история.

— В основном проекте биеннале вы делаете акцент на медиаарте. Как новые технологии могут быть связаны с радикализмом?

— В эпоху Просвещения, кода Руссо и Дидро сочиняли энциклопедии, много говорили о механических искусствах — не о скульптуре, не о живописи. Современный мир описывать лучше через современные медиа — просто потому, что он создан с их помощью.

— Недавно в Москву привезли выставку цифрового дизайна, чуть-чуть переименовали и назвали выставкой цифрового искусства. Был большой успех. Как вы относитесь к таким вещам?

— Сегодня граница между искусством и дизайном очень размыта. Меня такая ситуация не слишком радует, я бы хотел, чтобы разница была лучше заметна, но сами художники уже не различают, где дизайн, а где искусство. Вот, например, Олафур Элиассон был сначала художником, а теперь он больше дизайнер. И понятно, почему люди предпочитают дизайн: он интереснее в коммерческом ­смысле, его можно продать.

— Часто люди не видят принципиальной разницы ­между плагином для айпэда и цифровой инсталляцией.

— Ну это очень просто: когда художник делает дизайн, он ориентируется на массмедиа, а когда искусство — на историю искусства. Скажем, когда кто-то имеет в виду голливудские спецэффекты, это дизайн. А когда имеет дело с проблематикой скульптуры или живописи — сразу ясно, что это искусство. Это проблема контекста. Если у человека нет понимания контекста, он этой разницы не увидит. Но на биеннале совершенно точно не будет цифрового дизайна. Только цифровое искусство.

— А как вам Artplay, площадка, на которой вы делаете основной проект?

— Мне очень нравится, что это не классический музей, что это очень индустриальное пространство, открытое, как и само искусство. Мы с Иосифом Бакштейном смотрели разные площадки, но эта показалась мне наиболее интересной с самого начала.

— Всех очень удивило, что вы включили в основной проект художницу Надежду Анфалову, которая известна в основном благодаря тому, что нарисовала картину «Узор» вместе с Владимиром Путиным.

— Я не знал. Я просто смотрел ее портфолио среди других. Она, кажется, номинировалась на премию Кандинского? Ну и вообще, ее живопись кажется мне довольно интересной: документальная живопись, которая дополняет фотографию, — это симптом того, что современность отходит от абстракции.

— А вы видели эту самую картину, которую она нарисовала с Путиным? Такая оконная рама, покрытая инеем, с занавесочками?