Десять удивительных фактов из жизни Александра Бестужева-Марлинского

Недалеко от древних ворот Орта-капы в Дербенте сохранился небольшой двухэтажный домик. Здесь в позапрошлом веке были созданы повести и романы о Кавказе, под влиянием которых в Отдельный Кавказский корпус за романтикой и чинами отправлялись молодые офицеры.

Вспоминая о своей юности, Иван Тургенев писал: «Правду говоря, не на Пушкине сосредотачивалось внимание тогдашней публики… Марлинский все еще слыл любимейшим писателем». Вот об этом человеке, авторе повестей «Аммалат-Бек» и «Мулла-Нур», властителе дум в первой половине XIX века, мы и расскажем сегодня.

Декабрист на Кавказе

После декабрьского восстания на Сенатской площади Александр Александрович Бестужев (публиковавшийся под псевдонимом Марлинский) был отправлен в ссылку в Сибирь. Но спустя четыре года, в 1829 году, по его собственной просьбе был переведен рядовым на Кавказ, где шла очередная русско-турецкая война. Здесь он получил чин унтер-офицера, был награжден георгиевским крестом, а позже произведён в прапорщики.

Татарский после французского

Попав на Кавказ, Бестужев-Марлинский решил выучить «татарский», то есть азербайджанский, язык. «С ним, — писал Бестужев, — как с французским в Европе, можно пройти из конца в конец всю Азию». Несомненно, выбор этот был не случаен, на него повлияла встреча, которая состоялась на квартире другого декабриста — Николая Раевского в Эрзуруме, где, как писал Александр Пушкин, «собирались беки мусульманских полков». В 1829 году писатель повстречал здесь известного азербайджанского просветителя Аббаса-Кули-ага Бакиханова.

«Красивый мужчина и нравился женщинам»

Сначала Бестужев жил в самом сердце Кавказа — городе Тифлисе. Здесь он вел светскую жизнь, как когда-то в Петербурге. Один из современников писал по этому поводу: «С Александром Бестужевым (Марлинским) я имел случай часто встречаться у брата его, Павла… Как человек он отличался благородством души, был слегка тщеславен, в обыкновенном светском разговоре ослеплял беглым огнем острот и каламбуров, при обсуждении же серьезных вопросов путался в софизмах, обладая более блестящим, чем основательным умом. Он был красивый мужчина и нравился женщинам не только как писатель, о чем в мое время кое-что поговаривали в Тифлисе».

Из Тифлиса в Дербент

Дербент. Крепостные ворота Орта-капы с южной стороны. Старинная открытка

Михаил Лермонтов. Иллюстрация к повести Александра Бестужева-Марлинского «Аммалат-Бек»

Однако беспечная жизнь в Тифлисе очень скоро закончилась — в начале 1830 года 33-летнего писателя переводят в Дербент рядовым 1-й роты Грузинского 10-линейного батальона, несшего службу в крепости Нарын-Кала. «Меня ни за что ни про что из храброго 41-го полка перевели в линейный батальон… Я был вдруг схвачен с постели больной и в один час выпровожен верхом, зимой, без денег и теплой одежды, ибо все мои пожитки остались в штабе полка».

«Кавказская Сибирь»

После шумного Тифлиса Бестужев очутился в захолустье, в скучной обстановке гарнизонной службы. «Кавказская Сибирь», как тогда называли Дербент, была местом ссылки штрафных солдат и провинившихся офицеров. Совершенно искренне всем сердцем не любил этот город и Бестужев: «Теперь я живу, то есть дышу в Дербенте, городе с историческим именем и с грязными улицами… Ни один минарет, ни одна высокая мечеть или какое величавое здание не красит города: он погребен между двух дряхлых стен».

«Это замыслили полубоги»

Несмотря на неприязнь к городу, именно Бестужев-Марлинский составил описание Кавказской стены — первое после описания, сделанного Дмитрием Кантемиром во время персидского похода императора Петра Великого. Вместе с комендантом дербентской крепости майором Федором Шнитниковым Бестужев совершил небольшую экскурсию для осмотра начинающейся от Дербента стены. «Как бы то ни было, этот образчик огромной силы древних властей существовал и теперь давит нас и мыслию и исполнением. Подумаешь, это замыслили полубоги, а построили великаны».

Осада Дербента

Летом 1831 года Дербент был осажден отрядами первого имама Дагестана грозного Кази-Муллы. «Мне впервые удалось быть в осажденном городе, — писал Бестужев, — и потому я с большим любопытством обегал стены. Картина ночи была великолепна. Огни вражеских биваков, разложенные за холмами, обрисовывали зубчатые гребни их то черными, то багровыми чертами. Вдали и вблизи ярко пылали солдатские избушки, сараи, запасные дрова. Видно было, как зажигатели перебегали, махая головнями. Стрельба не уставала, ибо лезгины подползали к самым стенам, то желая отрезать воду, то зажечь ворота, подбрасывая под них хворост. Самый город чернелся, глубоко потопленный в тени, за древними стенами; но зато крепость, озаренная пожаром, высоко и грозно вздымала белое чело свое. Казалось, по временам она вспыхивала румянцем гнева; медные уста гремели, и эхо гор с ропотом вторило глаголу смерти, между тем как зловещий свист ядра порывался сквозь мрачный воздух. Дикий хор бодрствующих дербентцев: „Хабардар, оий хабардар!“ („Остерегайся!“) и, будто в ответ ему, вечная песня последователей Кази-Муллы: „Ля нилля, гилль алла!“ раздавались часто».