. / . / Иосиф Бродский Не выходи из комнаты, не совершай …

Из цикла Вредные советы от Иосифа или пятое измерение социопатии вперемешку с бытовой утварью. Но. гениально, особенно для тех кто знаком. Да и в целом.

зы особенно после паразитов

56 минуту назад Джон в своем блоге написал такую вот кавер версию . - Почему мы сидим в этой тёмной комнате? - спрашивает меня взволнованно молодость. - Почему мы не хотим открыть дверь и выйти в этот удивительный мир?! - Наверное, потому, - отвечаю я, припав глазом к щели у косяка, - наверное потому, что за дверью нас ждёт твой папаша-психопат с ружьём, выжженная апачами прерия, сто миль пешком под палящим солнцем и, скорее всего, некрасивая смерть. Плюс гремучие змеи, чуть не забыл.(Джон)

т.е. их должно быть как минимум двое (Джон и Молодость) , (Иосиф и ?) с одной стороны и все остальное(папаша­-психопат)­ с другой. (так бы сказал литературный критик и добавил бы еще много чего)

Может Карантину посвящается.

Да, просто здесь люди написали о его холодности - мне так не показалось.

Думая над комментариями, наткнулась в интернете на статью Игоря Ефимова “Солженицын читает Бродского”, где как раз об этом:

“… В статье Солженицына многократно говорится о душевном холоде Бродского, о сухости его эмоционального мира. Но каким же образом этот холод мог рождать в его читателях такой душевный жар? Думается, жар этот сродни тому волнению, с которым весь мир следил за полетом Линдберга, за походом Амундсена. Человек брел к Южному полюсу во мраке, в диком холоде, и мы точно знали, что ничего полезного он там не найдет. Никто не собирался последовать за ним во мрак и холод. Мужественный вызов ледяной пустыне — вот что восхищало людей в Амундсене. …”

некошерно Извините. Я не Бродский, я другой. Опять это провокационное сообщение про 50 символов. А между тем уже почти "пришла и оторвала голову нам. " и грачи прилетели и лед уже практически тронулся, господа. Бродский он не такой как все, он так и не научился пользоваться местами общего пользования.

Разница в упущенных деталях.

У меня ассоциируется. Мне иногда кажется, что это чисто питерско-ленингр­­адская­­ школа. Отстраненность и холодность. Может, это и школа. А еще, также и "в защиту питерцев-ленингр­адцев"­ в этом смысле, и вообще людей, кажущихся такими - отстраненность или видимость холодности иногда возникает, на мой взгляд, когда соприкосновение с чувствами болезненно, поэтому человек от них пытается отстраниться, но это не значит, что он "холодный". Он может так восприниматься окружающими. Вот очень лиричное, по-моему, стихотворение Бродского, о Ленинграде:

Вот я вновь посетил эту местность любви, полуостров заводов, парадиз мастерских и аркадию фабрик, рай речный пароходов, я опять прошептал: вот я снова в младенческих ларах. Вот я вновь пробежал Малой Охтой сквозь тысячу арок.

Предо мною река распласталась под каменно-угольным дымом, за спиною трамвай прогремел на мосту невредимом, и кирпичных оград просветлела внезапно угрюмость. Добрый день, вот мы встретились, бедная юность.

Джаз предместий приветствует нас, слышишь трубы предместий, золотой диксиленд в черных кепках прекрасный, прелестный, не душа и не плоть -- чья-то тень над родным патефоном, словно платье твое вдруг подброшено вверх саксофоном.

В ярко-красном кашне и в плаще в подворотнях, в парадных ты стоишь на виду на мосту возле лет безвозвратных, прижимая к лицу недопитый стакан лимонада, и ревет позади дорогая труба комбината.

Добрый день. Ну и встреча у нас. До чего ты бесплотна: рядом новый закат гонит вдаль огневые полотна. До чего ты бедна. Столько лет, а промчались напрасно. Добрый день, моя юность. Боже мой, до чего ты прекрасна.

По замерзшим холмам молчаливо несутся борзые, среди красных болот возникают гудки поездные, на пустое шоссе, пропадая в дыму редколесья, вылетают такси, и осины глядят в поднебесье.

Это наша зима. Современный фонарь смотрит мертвенным оком, предо мною горят ослепительно тысячи окон. Возвышаю свой крик, чтоб с домами ему не столкнуться: это наша зима все не может обратно вернуться.

Не до смерти ли, нет, мы ее не найдем, не находим. От рожденья на свет ежедневно куда-то уходим, словно кто-то вдали в новостройках прекрасно играет. Разбегаемся все. Только смерть нас одна собирает.

Значит, нету разлук. Существует громадная встреча. Значит, кто-то нас вдруг в темноте обнимает за плечи, и полны темноты, и полны темноты и покоя, мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою.

Как легко нам дышать, оттого, что подобно растенью в чьей-то жизни чужой мы становимся светом и тенью или больше того -- оттого, что мы все потеряем, отбегая навек, мы становимся смертью и раем.

Вот я вновь прохожу в том же светлом раю -- с остановки налево, предо мною бежит, закрываясь ладонями, новая Ева, ярко-красный Адам вдалеке появляется в арках, невский ветер звенит заунывно в развешанных арфах.

Как стремительна жизнь в черно-белом раю новостроек. Обвивается змей, и безмолвствует небо героик, ледяная гора неподвижно блестит у фонтана, вьется утренний снег, и машины летят неустанно.

Неужели не я, освещенный тремя фонарями, столько лет в темноте по осколкам бежал пустырями, и сиянье небес у подъемного крана клубилось? Неужели не я? Что-то здесь навсегда изменилось.

Кто-то новый царит, безымянный, прекрасный, всесильный, над отчизной горит, разливается свет темно-синий, и в глазах у борзых шелестят фонари -- по цветочку, кто-то вечно идет возле новых домов в одиночку.

Значит, нету разлук. Значит, зря мы просили прощенья у своих мертвецов. Значит, нет для зимы возвращенья. Остается одно: по земле проходить бестревожно. Невозможно отстать. Обгонять -- только это возможно.

То, куда мы спешим, этот ад или райское место, или попросту мрак, темнота, это все неизвестно, дорогая страна, постоянный предмет воспеванья, не любовь ли она? Нет, она не имеет названья.

Это -- вечная жизнь: поразительный мост, неумолчное слово, проплыванье баржи, оживленье любви, убиванье былого, пароходов огни и сиянье витрин, звон трамваев далеких, плеск холодной воды возле брюк твоих вечношироких.

Поздравляю себя с этой ранней находкой, с тобою, поздравляю себя с удивительно горькой судьбою, с этой вечной рекой, с этим небом в прекрасных осинах, с описаньем утрат за безмолвной толпой магазинов.

Не жилец этих мест, не мертвец, а какой-то посредник, совершенно один, ты кричишь о себе напоследок: никого не узнал, обознался, забыл, обманулся, слава Богу, зима. Значит, я никуда не вернулся.

Слава Богу, чужой. Никого я здесь не обвиняю. Ничего не узнать. Я иду, тороплюсь, обгоняю. Как легко мне теперь, оттого, что ни с кем не расстался. Слава Богу, что я на земле без отчизны остался.

Поздравляю себя! Сколько лет проживу, ничего мне не надо. Сколько лет проживу, сколько дам на стакан лимонада. Сколько раз я вернусь -- но уже не вернусь -- словно дом запираю, сколько дам я за грусть от кирпичной трубы и собачьего лая.

Почитала полную биографию Бродского. Тяжелая все - таки у него была судьба. Жаль, что в Советское время многим поэтам и литераторам в России было не место.

Были, конечно, положительные стороны жизни в СССР, но творческим людям жилось нелегко.