От первого лица. Анастасия Захарова — боец трудового фронта

— Родилась я в старом русском городе Курске. Правда, моя семья там прожила недолго: в 1933 году переехала в Константиновку. Это – на Украине, в Донецкой области. Трудный год был, голод страшный, вот и решился мой отец сняться с родных насиженных мест и податься туда, где побольше было хорошей работы. Ведь это только название у Константиновки звучит прямо по-деревенски. А на самом деле это был довольно большой город. Район шахтерский, Донбасс под боком, есть и фабрики, и металлургическое производство, а значит, можно трудиться. Налаживать на новом месте счастливую жизнь. Да! У нашего поколения счастье ассоциировалось прежде всего с честным трудом – остальное приложится!

Фото. Константиновка оказалась не деревней, а настоящим индустриальным городом.

В Константиновке я и в школу пошла. В русскую. Но и украинский язык выучила неплохо. Особенно покорила меня напевность украинской «мовы» – до сих пор люблю стихи Тараса Шевченко, Леси Украинки, наизусть их помню. Сложись по-иному история нашей страны, не случись война, наверное, стала бы литературоведом-славянистом, всю жизнь изучала бы украинское стихосложение…

И вот – сорок первый. Пыльная жара. Отдаленный, а потом все ближе и ближе, гул пушечной канонады. Тревожный голос Левитана по радио, читающего горькие военные сводки: вот «после тяжелых и продолжительных боев пал под натиском черной орды» еще один наш город. Потом другой, третий… Страшно!

Фото. Германская зенитная артиллерия на конной тяге.

И казалось, что «черная орда» – это такой художественный образ. Но и к нам в Константиновку пришли немцы. Вступили на окраину походным маршем. И поняла я – орда эта действительно черная! Впереди войсковой колонны шли нескончаемой чередой огромные черные лошади-тяжеловозы, везли артиллерию. А следом – солдаты, солдаты…

Я никогда не видела до той поры таких лошадей. У нас другая порода работала – куда как полегче! Копыта у немецких коней – каждое с ведро размером! – тяжко печатались в нашу землю. И стонала истерзанная земля… Это не преувеличение! Вдали еще гремел выстрелами откатывающийся фронт, где-то бомбили, а у меня в ушах по сей день стоит этот страшный, гулкий шаг огромных подков.

Фото. Немецкая конная артилерия входит в Константиновку.

А надо сказать, перед отступлением наше командование отдало приказ, чтобы не оставлять врагу буквально ничего. Фабрики и заводы эвакуировались. Что не вывезти – было взорвано. Разбомбленный город лежал в руинах, от 13 крупных промышленных предприятий буквально камня на камне не осталось. Даже доменные печи, где варят чугун и сталь, были снесены до основания. А огромный элеватор с золотым и янтарным зерном пришлось сжечь. Одна мысль была: сколько труда положено – и все пришлось уничтожить! Легко ли своими руками перед лицом врага разрушать то, что сами же и создавали. Хлеб жечь – в голодные-то военные годы!

Мы, молодежь, как могли, помогали старшим. Надо было как-то жить дальше, и мы, с немалым риском для себя, ходили на сожженный элеватор. Брали из его глубин по горсточке обгорелого зерна, тщательно выбирали пальцами хрупкие, горькие уголья. Что более-менее уцелело – мололи на самодельной ручной мельничке, пекли простой хлеб.

Из кукурузы варили что-то вроде мамалыги. Только ведь настоящая мамалыга – она с молоком, с маслом. А эту было впору приправлять разве что, нашими слезами – скотину-то немец всю подчистую извел, какое уж тут молоко! Сколько проживу – помнить буду эту кашу и этот хлеб. Горький хлеб войны, отдававший гарью и копотью нашей беды.

Жить под немцем в вечном страхе и рабской покорности никому не хотелось. Работать на проклятых завоевателей – тем более. Собралась наша большая семья, посоветовалась, да и решила уйти к нашим – через линию фронта. Пешком. Посчитали – 850 километров нам надо было пройти. Откуда такие цифры точные? Так ведь мы решили прорываться в Курск. На свою малую родину – он еще не был под врагом.

В марте 1942 года собрались и пошли. Отец – он накануне отступления в Константиновке оставался, на фронт его не взяли. Мама. Я с сестрами и братом. Месили стоптанной обувкой весеннюю грязь по разбитым дорогам. Ночевали в брошенных полусгоревших домах, в чьих-то ветхих сараях. Старались не попадаться оккупантам на глаза, мерзли, голодали… А по пятам за нами, как злая погоня на тяжких немецких конях, шла беда.

Фото. Семья беженцев из восточной Украины в дороге, 1942 г.

В пути все мы, простите, завшивели. А как не завшиветь – столько времени без бани? Помню, мама более всего боялась сыпного тифа, памятного еще со времен гражданской войны. От тифа умирают многие, особенно дети. А переносит его вошь…

И вот уже родной дом – после долгих и трудных скитаний, казалось бы, нет большей радости, чем ступить на его порог! Но… беда и тут нас опередила. Курск к тому времени оказался тоже занят врагом, и в нашем домике жило несколько немецких солдат. Нас они не тронули. Только посмеялись над нами: мол, что, бродяги, скоро ли Сталину капут. Скоро ли он по дорогам так же побираться побредет?

Идти дальше сил уже просто не было, и стали мы жить соседями с врагом. Хотя, какое это соседство? Страх и ненависть одни. Они – в нашей старой светлой горнице. Мы – в закутке, в чулане без окон. Особенно поразило меня то, что немцы, вроде, культурный народ, а вели себя в быту так, словно за войну начисто одичали! Не стеснялись, извините, даже сидя за столом газы пускать! Я как-то не выдержала, сказала одному, который по-русски понимал, прямо в глаза: «Что ж ты, пакостник, взрослый человек, образованный, наверное, земляк Шиллера и Гете, а так себя ведешь?». Сказала – и обмерла. Мне – семнадцать, я в его глазах – просто чужая оборванная девчонка. Никто! А вдруг застрелит? А он хмыкнул – и на полном серьезе отвечает, мол, сдерживать естественные физиологические реакции организма для здоровья не полезно. И поняла я тогда, что недолго им здесь оставаться – человек, который утратил элементарные зачатки культуры, – не человек вовсе, и уж тем более – не боец. Прогонят их наши вскоре!

Фото. Оккупанты на постое. Немцам — чаек из самовара и теплая печь, хозяйке дома — чулан для ночлега и сухарик в подаяние.

День, когда пришли наши, помню, словно это было не вчера даже – нынче поутру! 23 февраля, советский солдатский праздник, день освобождения Курска. Видите, как все совпало – радость к радости тянется! Натерпелись мы горюшка выше крыши, а теперь уж все, хватит! И началась возвращаться к жизни моя семья, несмотря на то, что война из нее, в общей сложности, семерых отняла.

Мама холеру перенесла, ослабела, умерла вскоре. Унесла болезнь и брата, и некоторых других родственников. Старшие мужчины к тому времени сложили голову на фронте. А отец, хоть и не брали его поначалу, все-таки добился того, чтобы поехать воевать. Могилка его в Венгрии, в сорок четвертом отца не стало…

Нас, комсомольцев, рвавшихся тоже добивать фашизм, на фронт не взяли. Но добровольцев послали в Павлодар – строить ДОТы. Это на военной карте ДОТ – долговременная огневая точка – маленькое пятнышко, землянка, из которого торчит жерло орудия. А на деле надо было в тяжелой земле выкопать лопатами огромную ямищу, выложить ее стены толстенными бревнами, чтобы не осыпались от чужой канонады, а потом сверху такими же кряжами накрыть в три наката, да еще и землей утрамбовать. И всю эту работу делают руки шестидесятилетних дядек непризывного возраста, шестнадцатилетних полуголодных допризывников и худеньких хрупких девушек-комсомолок. Надо – значит надо! И подогревало наше стремление сделать ДОТы скоро и тщательно осознание того, что готовим мы позицию, с которой скоро начнется наше контрнаступление. Начнется окончательное изгнание врага с нашей земли.

Фото. На оборонных работах.

Вскоре моей сестре пришла бумага из военкомата. Она обрадовалась – может, на фронт возьмут! Но была так слаба, что ехать вместо нее решилась я. А фронт оказался трудовым: сформировали из молодежи строительную бригаду и отправили наш «трудовой десант» в Подмосковье. Уезжая сюда – как выяснилось потом, навсегда, – я взяла с собой в узелок с пожитками потрепанную книжку стихов Тараса Шевченко. Память о детстве, последнюю книжку, что уцелела в моих скитаниях. Она и сейчас со мной. И даже если подведет зрение – простые и певучие стихи великого украинца я помню наизусть. Как бы ни ломала человека жизнь – надо хранить в душе что-то по-настоящему прекрасное.

Фото. Книгу Тараса Шевченко 1939 года издания в семье Захаровых хранят, как талисман.

Мы строили военный завод в Подмосковном Дзержинском, восстанавливали предприятия соседнего Лыткарина. Не всем дано сжимать винтовку, идя в атаку на врага, – кому-то надо сеять хлеб, варить чугун, отливать пули… или строить заводы. Только так приходит Победа.

И она пришла. Ничего, что мне не довелось стать филологом-славянистом, я потом всю жизнь так и работала со строителями, возрождала жизнь страны после войны. Стихи все равно оставались со мной. Томик Тараса Шевченко довоенного издания я часто читаю вслух. И внукам говорю: не может народ, который породил такого поэта, вновь безропотно стерпеть ложь и рабство, которое ему сегодня навязаны чужими людьми. Украина возродится — и снова будет идти в ногу с Россией, так на роду нам написано.

Фото. Анастасия Захарова пришла в редакцию подмосковной газеты, чтобы поделиться воспоминаниями.