Ницшеанское вечное возвращение у Делеза

Мы не ставим перед собой задачи разбирать цель этой философской авантюры и средства, которые используются для ее осуществления. Наша тема гораздо скромнее. Мы хотим выделить в качестве лейтмотива делезовского исследования ницшеанское понятие вечного повторения. Нам представляется, что данное понятие является стержневым в делезовской концепции и играет роль фундамента, на котором Делез строит свою метафизику различия.

В первую очередь, нас интересует, как Делез интерпретирует идею вечного повторения. Каким философским направлениям он ее противопоставляет? Как оценивает ее значение? От каких ошибок в интерпретации вечного возвращения предостерегает? Затем мы планируем рассмотреть, как вечное возвращение коррелирует с основными понятиями данной книги — повторением и различием. И, наконец, мы коснемся взаимосвязи вечного возвращения с общей для философии постмодерна концепцией симулякра.

В связи с последним вопросом мы попытаемся в самых общих чертах обозначить ту роль, которую сыграла философия Ницше в формировании нового типа мышления, характеризуемого термином «постмодерн».

Идея вечного возвращения у Ницше рассматривается Делезом в качестве основного "рычага", с помощью которого тот осуществляет свой переворот в философии. Ницшеанский волюнтаризм вырастает из волюнтаризма Шопенгауэра — своеобразного антипода гегелевской системы. Впрочем, Ницше идет гораздо дальше своего предшественника и не только создает новую онтологию, но и утверждает новый образ философа, "мыслителя-кометы", — по выражению Делеза.

Идея великого возвращения противостоит самому духу классической немецкой философии — философии университетской, профессиональной, целиком рациональной, живущей в мире представлений и оперирующей понятиями.

Если гегелевскую систему можно назвать шедевром спекулятивной мысли, то философия Ницше — это попытка встряхнуть метафизику, заставить ее действовать. Делез подчеркивает, что гегелевскому миру представления Ницше противопоставляет мир становления. Взамен диалектического метода Ницше предлагает своеобразный философский театр, в котором основным актером, выступающем под бесчисленными масками, оказывается воля к власти.

Впрочем, вечное возвращение, как замечает Делез, противопоставляется и кантовской системе морали. Ницшеанское бытие-становление оказывается по ту сторону добра и зла, оно предшествует любой морали. "Чего бы ты ни желал, желай этого так, чтобы желать также его вечного возвращения", — знаменитая формула Канта, переиначенная Делезом, работает против его собственной системы.

Выходя за рамки как нравственности, так и диалектики, великое возвращение обнаруживает циклическую природу. Однако Делез особо упирает на то, что здесь мы имеем дело с весьма своеобразной цикличностью; ее ни в коем случае нельзя понимать как цикличность природную или господство естественных законов. Вечное возвращение — это не вечное круговое движение, приписываемое древними греками небесным сферам. Это не бесконечная череда зим и весен, смертей и рождений. Оно вовсе не обозначает нечто «непреходящее» или «единое». "Вечное возвращение вырабатывается в глубине, в бездонности, где первозданная Природа пребывает в хаосе, над царствами и законами, образующими лишь вторую природу", — пишет Делез.

Вечное возвращение представляет собой поле актуализации универсальной силы, которую Ницше именует волей к власти. Игровая природа этой актуализации не позволяет применять для ее описания язык представлений. Диалектика просто не способна отобразить безудержное течение этого бурлящего потока. Схватить, концептуализировать (от conceptus — лат. "схватывание") мировую игру воли к власти — это задача дионисийской философии, философии не спекулятивной, но драматической.

Делез подчеркивает, что в своем "Рождении трагедии" Ницше говорит вовсе не о древнегреческом театре, а о новом философском театре, в котором идеи предстают не в формализованном виде понятий, но в драме собственного становления. Делез приписывает Ницше попытку создания "театра жестокости", очевидно намекая на связь его философии с идеями Антонена Арто. Как известно, этот экстравагантный французский режиссер начала XX в. пытался освободить современный ему театр от диктатуры авторского текста, найти новые формы прямого воздействия на зрителя через пластику, хореографию, свет, звук. Его задачей было воплощение на сцене своеобразного магического действия, отсылающего к мифическому пространству бессознательного, вовлекающего актеров и зрителей в общее потустороннее движение.

Еще один немаловажный момент в понимании идеи великого возвращения касается ницшеанской проповеди смерти Бога. Делез подчеркивает, что у Ницше смерть Бога неразрывно связана с растворением субъекта. И, если первое делает философский театр Ницше атеистическим театром, то последнее предполагает отрицание центральной для философии нового времени идеи Мыслящего субъекта. Именно в этом моменте, по мнению Делеза, Ницше идет дальше Шопенгауэра, осмысливая Я, Мыслящего субъекта как абстрактное универсальное и преодолевая его.Однако отрицая Мыслящего субъекта, Ницше, в то же время, утверждает субъекта волящего. Его концепция сверхчеловека провозглашает первенство людей силы, которых, впрочем, он склонен отличать от людей власти. "Рабу недостаточно взять власть, чтобы перестать быть рабом; по закону течения поверхности мира им правят рабы", — замечает Делез.

Аристократизм лежит в самой основе ницшеанской философии. Великому возвращению чужды оппозиция и борьба, составляющие суть диалектики. Ведь, по замечанию Делеза, они "играют на руку «большинству»". Вечное возвращение — это испытание, которое проходит лишь то, что достойно повторения. Крайность — вот способ выбора в вечном возвращении. Причем крайность, по выражению Делеза, выступает здесь "не тождеством противоположностей, но, скорее, однозначностью различного".

Итак, мы вплотную подошли к раскрытию ницшеанского вечного возвращения в делезовской концепции повторения и различия. Заметим, что различие, по Делезу, лежит в самой основе вечного возвращения. Это происходит потому, что вечное возвращение не предполагает никакого первоначала, очевидного в рамках аристотелевской метафизики. Различие само играет роль первоначала, так как любое становление оказывается чередой различий. Переиначивая классическое представление о сознании для-себя и сознании в-себе, Делез говорит: "Если различие — в-себе, то повторение в вечном возвращении — для-себя различия".

Делез настаивает на несводимости вечного возвращения к Единому, Одинаковому. Напротив, вечное возвращение всегда выходит из под власти всякого подобия и необходимости, имея в своей основе множество и случайность. Единое — это всего лишь способ представления вечного возвращения. Вечное возвращение неуловимо: "Все возвращается, потому что ничто не равно, все плавает в собственном различии, несходстве и неравенстве, даже с самим собой", — пишет Делез.

Возвращение, по Делезу, касается только избыточного: "Негативное не возвращается. Тождественное не возвращается. Одинаковое и Подобное, Аналогичное и Противоположное не возвращаются. Возвращается лишь утверждение, то есть Различное, Несходное". И, при этом, вечное возвращение — это не гармонизирующая сила, устанавливающая порядок в пространстве Хаоса. Вечное возвращение — совпадение Мира и Хаоса.

Резюмируя, очертим связь вечного возвращения с повторением и различием емкой формулой Делеза: "Повторение в вечном возвращении во всех своих аспектах проявляется как сила, присущая различию". То есть различие — это сердцевина своеобразного децентрализованного круга, источник вечного возвращения, а повторение — это то, с помощью чего различие актуализуется.

Ключевой для делезовской интерпретации вечного возвращения оказывается тема "третьего времени", выведенная им из общей логики незаконченного романа "Так говорил Заратустра" и предсмертных записей Ницше. Анализируя оба появления темы вечного возвращения в этом произведении и связывая их с болезнью и выздоровлением Заратустры, Делез выводит недосказанное Ницше "третье время", связанное со смертью сверхчеловека.

Задавая вопрос о том, каково содержание этого "третьего времени", времени неформального, принадлежащего вечному возвращению, Делез отвечает — это симулякр. "Симулякры — системы, где различное соотносится с различным посредством самого различия", — говорит Делез. Ведь важной отличительной чертой симулякров является отсутствие предварительного тождества и внутреннего подобия. Это ряды, представляющие собой череду, повторение чистых различий. Таким образом, ницшеанская воля к власти оказывается в интерпретации Делеза миром симулякров.

Ницшеанское вечное возвращение открывает пространство виртуального, мир симулякров. Это пространство противопоставляет себя гомогенности парменидовского Единого, выходит за рамки всякой природной необходимости, нравственных законов и не может быть адекватно описано на языке логики. Собственно и сама адекватность возможного описания становится под вопрос, так как отсутствуют какие-либо критерии адекватности.

После смерти Бога и растворении субъекта остается только перспектива виртуальности, в которой действенны только законы игры. Это триумф дионисийской философии, которую возвестил Ницше. Метафизика различия, которую выстраивает Делез, предполагает своеобразный концептуальный анархизм. Можно ли считать это закономерным развитием мысли Ницше? На наш взгляд, безусловно.

Творчество Ницше имеет в самой своей основе подрывной характер. И заряд, который он закладывал под великие системы немецкой классической философии, сдетонировал дважды. Однажды он дал импульс революционной мысли эпохи модерна, подарив ей грезы о сверхчеловеке. В другой раз он стал катализатором постструктурализма, дав ему богатую перспективу проблем, связанных с волей к власти. И кто знает, окажется ли эта взрывная волна последней?