Потерять ребенка на войне — это кошмар. Но когда твои попытки найти его натыкаются на ложь, — это бесконечный кошмар. Лили Хайд проехала по Украине с женщинами, ищущими своих сыновей.

Ранним вечером 28 августа 2014 года Андрей Лозинский позвонил своей матери.

Этот 21-летний призывник, служивший в 93-й механизированной бригаде украинской армии, звонил из-под восточного города Иловайска, где украинские войска пытались освободить территорию, захваченную пророссийскими мятежниками. Его мать Ядвига была на работе в Днепропетровске, находящемся в 350 километрах западнее Иловайска. Разговор был коротким. Ядвига услышала, как другой солдат говорит Андрею: «Они нас засекут», и почти сразу же связь отключилась. Все знали, что звонки по мобильному телефону на фронте могут выдать противнику местоположение украинских войск.

«Если бы я знала, какая там обстановка, я бы расспросила его подробнее», — рассказывала она мне спустя 10 месяцев. Но во время этого короткого разговора Андрей успел, как обычно, сообщить матери, что у него все в порядке.

В тот же день, но чуть раньше домой с фронта позвонил другой солдат из 93-й механизированной бригады по имени Артем Калиберда. Он поговорил с матерью Светланой и с сестрой Леной. У него не все было хорошо — он сказал сестре, что украинские войска под Иловайском полностью окружены. «Мы ничего не ели три дня. Завтра должны идти на прорыв. Я не знаю, что делать». Артему было 24 года, но для Лены он все равно был младшим братом. Прорыв из многослойного окружения — это было безумие. «Оставайся на месте», — умоляла Лена брата.

29 августа на востоке Украины начался очередной жаркий летний день. В бескрайних и ровных полях стояла перезревшая, ждущая уборки кукуруза. Жухлые подсолнухи свесили свои потемневшие головы. Война шла уже четыре месяца. Официально это была не война, а антитеррористическая операция (войной ее не признают до сих пор) с целью подавить спровоцированное Россией сепаратистское восстание, участники которого взяли под свой контроль значительную часть Донбасса, что на востоке Украины. К концу августа численность украинских вооруженных сил была существенно увеличена за счет призыва, проведенного в две очереди. Многие призывники были переброшены в район Иловайска.

В 9 утра 29 августа украинские войска начали отходить, так как им был обещан свободный выход из котла по «зеленому коридору», о котором стороны договорились рано утром. О случившемся потом до сих пор нет единого мнения. Весь тот долгий и жаркий день Ядвига и Светлана с нарастающим страхом ждали звонка, и тут начали поступать новости из Иловайска, где произошла самая страшная военная катастрофа в истории современной Украины.

У парламентской комиссии Украины ушел год на то, чтобы подготовить доклад, в котором было объявлено, что сепаратисты и подразделения российской армии нарушили условия соглашения. В августе 2015 года комиссия сообщила цифры потерь: 366 украинских солдат и добровольцев убиты, 429 ранены, 128 взяты в плен, 158 пропали без вести.

Среди этих 158 были Андрей Лозинский и Артем Калиберда, ехавшие в одном грузовике ГАЗ-66 в составе отступающей колонны. Весь год Ядвига и Светлана без устали работали над тем, чтобы выяснить, что случилось с их сыновьями, а также с другими без вести пропавшими военнослужащими из состава 93-й мехбригады. Столкнувшись с безразличием и некомпетентностью властей, женщины сдружились, и вокруг них образовалась целая группа матерей, жен и дочерей, пытающихся узнать правду.

«Если бы все было нормально, мы бы никогда не встретились друг с другом. Но раз так случилось, слава Богу, что мы познакомились», — сказала мне Светлана Калиберда. Прошел почти год с тех пор, как они в последний раз слышали голоса своих сыновей. За все это время украинские власти так и не решили, кто должен выяснять судьбу их пропавших детей: полиция, военная прокуратура или служба безопасности СБУ.

Не было централизованной базы данных без вести пропавших военнослужащих. СБУ опубликовала один список, министерство внутренних дел — другой. Оба ведомства открыли горячие линии для семей пропавших солдат, но когда родственникам удается дозвониться по одной линии, им часто говорят, чтобы они звонили по другой. Солдаты, которых уже похоронили родные, спустя несколько месяцев еще числились пропавшими без вести, а имена тех, кто действительно без вести пропал, оказывались на мемориальных досках в память о погибших. Одному солдату, который пропал без вести в августе 2014 года, в мае 2015-го прислали повестку.

«Все сводится к поискам, страданиям, обещаниям, оправданиям, увиливаниям, — сказала Светлана. — И мне кажется, есть какой-то негласный приказ молчать о том, что произошло на самом деле, так как все, что нам, родителям, удалось выяснить, мы выясняли сами».

«Я думала, это не моя война, — сказала мне Ядвига. — Но она пришла в мой дом незваная и стала моей». Ядвига — высокая и волевая женщина, привыкшая сама принимать все решения. Если государство не нашло ее сына, она сама его будет искать.

После многолетней коррупции, революции 2014 года и начавшегося затем вооруженного конфликта украинское государство не может или не хочет выполнять свои основные обязанности. За год поисков Ядвига стала участницей массового волонтерского движения, которое делает все что угодно: снабжает армию ботинками и пуленепробиваемыми жилетами, договаривается об обмене пленными, вывозит тела погибших. Большую часть денежного довольствия Андрея — а его до сих пор выплачивают родственникам пропавших солдат из 93-й бригады благодаря их усилиям — она отдает на лечение раненых и на похороны погибших. В военном госпитале она познакомилась с армейским инструктором Сергеем. Возможно, когда-нибудь они поженятся.

Но не сейчас. Ядвиге трудно выйти из окружающего ее сегодня кошмара. Она ведет обескураживающие, отнимающие все силы поиски сына, который официально ни жив, ни мертв, которого отправили на войну, официально не являющуюся таковой. «Быть неизвестным солдатом в 21-м веке просто невозможно, — сказала она. — Либо Андрей вернется, либо я похороню его».

Отец Андрея умер в 2012 году. Сына призвали в армию в апреле 2014-го. В тесной однокомнатной квартире, где он всю жизнь жил со своими родителями, мало напоминаний об Андрее. Его подруга Лера взяла на память о нем лосьон после бритья. Компьютер, на котором он играл допоздна, не давая уснуть раздраженной матери, наполовину скрылся под кипой бумаг. Над ним висит фотография Андрея в рамке. На ней он — в форме морского пехотинца. Смотрит серьезно, без улыбки, откинув назад голову, гордо — совсем как его мать Ядвига.

Вокруг фотографии маленькие модели самолетов. Но они принадлежат не Андрею, а его матери. До рождения своего единственного сына она работала в институте, проектировавшем самолеты и ракеты. Ядвига хотела стать летчицей и летать на истребителях, но в Советском Союзе девушкам редко удавалось осуществить такую мечту. Когда врачи сказали ей, что она беременна, и у нее будет девочка, она их поправила: это будет мальчик, и он станет астронавтом. «Я хотела сделать его выдающимся», — сказала мне Ядвига.

В начале сентября 2014 года Ядвига начала поиски своего сына, рассматривая фотографии погибших. Вскоре после разгрома под Иловайском в машинах скорой помощи и в открытых грузовиках в морги Запорожья и Днепропетровска (это ближайшие к Иловайску крупные города под контролем киевских властей) привезли почти 300 тел.

Некоторые тела почти не были повреждены. Другие вздулись как воздушные шары. Многие были разорваны в клочья. Медицинский персонал был совершенно не готов к такому количеству трупов. Не были готовы и отчаявшиеся родственники. Когда семья Калиберды приехала в Днепропетровск на поиски Артема, их направили не в тот морг. Родственники, приехавшие издалека, спали на железнодорожном вокзале. Никто и не подумал о том, чтобы организовать для них жилье.

Украина была не готова к вооруженному конфликту, и иловайская катастрофа продемонстрировала недостатки ее армии и судебно-медицинской экспертизы. По старой советской традиции солдат посылали на фронт без жетонов. Не было централизованной базы данных медицинских карт для опознания людей в случае смерти. Неопознанным трупам присваивали номера и хоронили на кладбищах, где сегодня лежат сотни неизвестных солдат, погибших в ходе конфликта.

Война на востоке Украины, в которой преимущественно используется такая артиллерия советской эпохи, как ракеты «Град», отличается особой жестокостью. По словам врача и советника украинского президента по гуманитарным делам Ольги Богомолец, в 40% случаев боевых потерь уничтожено все тело.

«Мне казалось, что за 12 лет работы я насмотрелся немало телесных повреждений, — сказал мне исполняющий обязанности директора медико-юридического бюро Запорожской области Андрей Голубович. — Но посмотрев на результаты обстрелов „Града“, я понял, что ничего не видел». Он поднял согнутую ладонь, как бы держа в ней песок. «Иногда от тела оставалось всего 150 граммов».

По мере возможности работники моргов записывали такие посмертные данные, как рост, форма тела, цвет и длина волос, зубы, особые приметы, одежда и личные вещи. Но многие вообще были лишены всякой индивидуальности. Большинство описаний — это просто короткая фраза: мужчина в возрасте 25-35 лет.

«Практически все они одинаково одеты, все молодые, высокие, красивые юноши», — сказала судмедэксперт Алена Ященко, когда я прошлым летом приехала в запорожский морг. Она рассказала мне, насколько трудно объяснить родственникам воздействие смерти на человеческое тело. Патологоанатомы показали мне формуляр посмертных данных, где была грубая схема зубов. Этот формуляр они разработали сами. Стоя в полутемном морге, где в разных пластмассовых лотках лежали куски черепов и обломки костей, Ященко сказала: «Иногда я оглядываюсь назад и думаю, что нам надо было работать лучше. Я не могут поверить в то, что мы сделали».

Лишь в октябре 2014 года лаборатории ДНК из разных министерств сформировали общенациональную базу данных. Теперь все образцы ДНК погибших на войне проходят через единую лабораторию, которая отправляет результаты в Киев для сравнения с ДНК родственников. К сентябрю 2015 года из 1 671 фрагмента тел было создано 758 генетических паспортов, а 418 прошли сравнение с ДНК родственников.

Некоторые родители неохотно дают образцы ДНК, и не потому что они не доверяют медикам, сказала Богомолец. «Они не хотят верить в то, что их дети мертвы».

Светлана и Ядвига сдали образцы ДНК для составления генетических паспортов в сентябре 2014 года. Но своих сыновей на фотографиях из моргов они не увидели, и поэтому у них была надежда на то, что дети живы. Четверых солдат, ехавших из Иловайска в одном грузовике с Артемом и Андреем, взяли в плен и спустя двое суток отпустили. Возможно, Андрей и Артем тоже оказались в плену.

Никто не знал, сколько украинских военнослужащих было взято в плен, и где они содержатся. Российские и сепаратистские СМИ показывали кадры, на которых видно, как дурно повстанцы обращаются с пленными украинскими военнослужащими, запирая их в подвалах и сажая в ямы. Они публиковали в интернете паспорта и военные билеты солдат, якобы взятых в плен или убитых, а также фотографии людей, которые могли быть мертвы, без сознания или вообще с другой войны.

Ядвига, Светлана и ее дочь Лена обменивались этими видеозаписями и фотографиями с другими семьями. Они рассматривали их до тех пор, пока не выучили наизусть. Иногда родственники узнавали своих мужчин или находили людей, очень на них похожих. Вскоре под видео на YouTube появилась реклама от украинских экстрасенсов.

А потом начал звонить телефон.

В октябре 2014 года Лене Калиберде позвонили с незнакомого номера. За несколько недель до этого она разместила в сети фотографию своего брата, а также номер своего телефона, прося поделиться информацией. Лена схватила трубку.

Человек на другом конце объяснил, что он врач, работающий в Луганской области в больнице, которая находится в зоне конфликта к северо-востоку от Иловайска. Среди его пациентов есть высокий, темноволосый и молодой украинский солдат по имени Артем Калиберда.

Лена рассказала мне: «Он сказал: „Парень в плохом состоянии и нуждается в лекарствах, причем срочно. Я понимаю, сами вы их привезти не можете, поэтому вышлите деньги“». Она записала все, что ей сказал звонивший: информацию о состоянии Артема, адрес больницы, перечень лекарств, их стоимость и банковский счет. Лена связалась с банком, и оказалось, что имя владельца счета не соответствует имени, которое назвал звонивший. Она стала проверять дальше и выяснила, что такой больницы не существует.

К лету 2015 года Лена, которой сейчас 27 лет и у которой двухлетний сын, нуждающийся в уходе, заполнила похожими записями две толстые, залоснившиеся от многократных перелистываний записные книжки. Это настоящий архив отчаянной надежды, разочарований, обещаний и лжи. Звонили якобы сотрудники украинской контрразведки, дававшие наводки, которые вели в никуда; звонили командиры сепаратистов, утверждавшие, что они мстят украинской армии за ее зверства в Донбассе; звонили добровольцы с обеих сторон, просившие денег или помощи пленным; звонили владельцы сайтов и чатов, предлагавшие опубликовать информацию о без вести пропавших; звонили священники и экстрасенсы, предлагавшие утешение. Лена посетила нескольких экстрасенсов и записала все, что они ей сказали: Артем жив, сидит в темном месте, ему предстоит трудная дорога домой, и ей следует ждать его возвращения.

Такие записные книжки есть у всех родственников, с которыми я беседовала. Многие верят экстрасенсам, говорящим почти одно и то же, и постоянно обнадеживающим их. Они отправляли одежду, продукты, лекарства и деньги мошенникам, которые после этого исчезали. Иногда звонившие предъявляли убедительные на вид доказательства. Две девушки из Днепропетровской области, чей отец в составе 93-й бригады пропал без вести под Иловайском, получили фотографию через социальные сети, на которой было четко видно, что мужчина находится в плену. Дочери отправили лекарства и спросили, можно ли привезти отцу теплую одежду. «Приезжайте, если хотите, — было сказано им в ответ, — Но вы можете оказаться в одном подвале со своим отцом». Вскоре после этого контакт исчез из интернета.

Семьи составляли черные списки аферистов. Они передавали имена и информацию о них в СБУ, полицию, армию. Но ответ всегда был один и тот же: мы ищем, дайте знать, если у вас появится дополнительная информация.

«Никто ничего не делает, — сказала Светлана. — Мы ползаем перед ними на коленях, а они говорят да, да, да — лишь бы избавиться от нас».

Пока Лена разбиралась с телефонными звонками, Ядвига ходила по отделениям полиции, лабораториям судебной экспертизы, по кабинетам военачальников и прокуроров, пытаясь узнать детали следствия, которое ни к чему не вело. После одного такого визита в октябре 2014 года она села в такси к энергичной 56-летней женщине по имени Ирина Семченко. Ирина была из Донецка, города в центре конфликта, расположенного недалеко от Иловайска. Она вместе с семьей в том году бежала в Днепропетровск.

Как и Ядвига, Ирина — женщина решительная, не любящая сентиментальной болтовни. Когда Ядвига рассказала ей свою историю, Ирина сделала ей вполне конкретное практическое предложение: поехали, будем сами искать Андрея. Остановиться можно в доме у Ирины возле донецкого аэропорта; а если Ядвига оплатит расходы, Ирина отвезет ее. Ирина была уверена, что их не убьют и не возьмут в плен. «Кому мы нужны, две бабки?» — сказала она.

Ядвига не стала соглашаться сразу, надеясь на то, что Андрея скоро освободят. Когда на востоке Украины начался конфликт, полуофициальные и волонтерские организации начали проводить обмен пленными, составляя списки, часто противоречившие один другому. Но в сентябре начались более конкретные действия: власти мятежников из так называемых Донецкой и Луганской Народных Республик договорились с Россией и Украиной о прекращении огня и об обмене пленными по принципу «всех на всех». Огонь не прекратился, но первый обмен пленными был запланирован на 26 декабря, и Ядвига в составленном Украиной списке увидела имя Андрей Лозинский.

22 декабря Ядвига позвонила Лилии Родионовой, которая занималась без вести пропавшими в составе комиссии ДНР по обмену пленными. Родионова сказала, что в списке ДНР Андрея Лозинского нет. В тот же день следователь полиции, занимавшийся делом Андрея, проинформировал Ядвигу, что ее ДНК частично совпала с ДНК трупа из Иловайска.

«Это невозможно», — сказала Ядвига. Она позвонила Ирине. Загрузив такси Ирины печеньем и сигаретами для украинских пленных, женщины на следующий день проехали через контрольно-пропускной пункт на украинской территории и направились в удерживаемый сепаратистами Донецк.

Многополье, Осыково, Новоекатериновка, Старобешево — деревни в зеленом коридоре по пути из Иловайска стояли полуразрушенные. Вместо кукурузы в человеческий рост и подсолнечника, в котором прятались солдаты в те жаркие августовские дни, они увидели промерзшие поля с крепкой как сталь землей, а также растянувшуюся на два километра автоколонну, которая везла на металлолом сгоревшие машины. «Я увидела всю эту дорогу; черную землю, уничтоженные деревья, — сказала мне Ядвига. — Это было ужасно. Но представьте, что было там в августе; представьте тысячу человек, уничтоженных за несколько часов».

Дом Ирины был разграблен. Вывезли даже зимнюю резину из гаража. Женщины каждый день скользили на летней резине по покрытым черным льдом дорогам с воронками от снарядов, торопливо проезжая блокпосты повстанцев, чтобы вернуться домой до введенного в ДНР комендантского часа. По вечерам они сидели возле печки и слушали продолжавшийся до рассвета артиллерийский обстрел, освещавший небо повторяющимися желтыми вспышками. В новогоднюю ночь они зашли на сайт знакомств на ноутбуке Ядвиги в поисках богатого иностранца с самолетом, чтобы Ядвига могла выйти за него замуж — после возвращения Андрея.

Поездка, которая должна была стать трехдневной, растянулась на три недели. Ядвига думала, что достаточно будет предъявить лидерам сепаратистов доказательство — список пленных, в котором было имя Андрея — и она получит сына обратно. Но когда она встретилась с лидером ДНР, он просто спросил ее, почему женщина позволила своему сыну вступить в ряды «фашистских украинских карателей», которые напали на Донбасс. Получая разрозненную информацию о том, где содержатся или содержались военнопленные, Ядвига ездила по городам и селам, показывая фотографии сына и других без вести пропавших солдат из 93-й бригады сотрудникам больниц, ополченцам, работникам организаций помощи и таксистам. Один день она провела в центральной больнице и морге Донецка, где тела лежали на полу, накрытые окровавленной полиэтиленовой пленкой. Никто не видел ее сына, и никто не предложил ей помощь в его поисках.

«Я прекрасно понимаю, что они не обязаны искать наших детей. У нас есть свое собственное государство, за которое они воевали», — со злостью сказала она. Украинское государство не выделило ни копейки на поиски без вести пропавших. После иловайской трагедии сменили министра обороны и назначили нового руководителя СБУ. «Но система осталась. Ничего не меняется, никто не берет на себя ответственность», — пожаловалась Ядвига.

В ДНР тоже не было открытых списков погибших, пропавших без вести и находящихся в плену. Бывшая акушерка Родионова — тоже решительная и жесткая женщина, из-за войны занявшаяся такой работой, о которой в мирное время даже подумать не могла. Женщина терпеть не может украинские власти, которые весной 2014 года арестовали ее на несколько недель, когда она оказывала медицинскую помощь бойцам повстанцев. Тем не менее, она сотрудничала с украинской волонтерской организацией, вывозившей трупы с обеих сторон на территории ДНР.

Я спросил Родионову о без вести пропавших под Иловайском. «95% из них мертвы», — решительно ответила она.

Женщина сказала, что знает, где находятся все те, кто был взят в плен Донецкой Народной Республикой. Она сообщила, что их немного, но отказалась назвать точную цифру. (Родионова также сказала, что ДНР удерживает только военнопленных, но когда спустя 12 дней были обменены 12 украинцев, среди них оказались и гражданские лица.)