"Не знаю, кто решил, что мой народ – враг"

14 ноября 1989 года Верховный совет СССР принял декларацию "О признании незаконными и преступными репрессивных актов против народов, подвергшихся насильственному переселению, и обеспечении их прав". А 30 лет назад, в конце апреля 91-го, был принят закон "О реабилитации репрессированных народов".

Жертвами депортации по национальному признаку в 1940-е годы стали более 3,5 млн человек. И Красноярский край был одним из основных регионов, куда отправляли спецпереселенцев.

Дважды репрессированные

Семья Романа Энгельгардта была репрессирована дважды:

– В начале 1930-х семью моего прапрадеда Вильгельма Энгельгардта, которая жила в селе Иноземцево под Пятигорском, раскулачили и сослали в поселок Абай в Северном Казахстане, – рассказывает игарчанин по рождению и красноярец по прописке Роман Энгельгардт. – У прапрадеда было крепкое хозяйство, большой каменный дом, построенный его предками еще в ХIХ веке, яблоневый сад. Были, наверное, и наемные работники, вот и признали нашу семью кулаками. Моей бабушке тогда было 12 лет, ее младшим сестрам – одной девять, другой меньше года. Семье дали полдня на сборы, разрешили взять только самое необходимое, чтобы в пути не умереть, погрузили в телячьи вагоны и повезли в Казахстан. Дорога заняла две недели.

В начале 2000-х Роман записал рассказы своей бабушки, уже переехавшей на историческую родину, о том, как жили немцы в ссылке. Голод, большие бараки без внутренних стен, в которых на нарах за занавесками ютились семьи: мужья и жены, старики, дети. Постоянные отметки в комендатуре (сначала – ежедневно, потом – еженедельно). И конечно, тяжелый труд. Одна из сестер бабушки Романа, едва окончила школу, попала в трудармию, на лесоповал.

А почти через десять лет семью, которая все это время жила в Казахстане, признали еще и подлежащей депортации. Для людей это означало следующее: в 1947 году раскулаченные были сняты со спецпоселений и теоретически могли идти и ехать куда хотят. А вот депортированных "задержали" еще на 10 лет.

– Мой отец родился в 1947 году. Всех немецких девушек, находившихся в положении, возили рожать в Караганду. Семья прожила в Казахстане до 1957-го. Только тогда нас сняли со спецпоселения. Но на родину, в Иноземцево, вернуться не разрешили. Вообще всем депортированным народам позволено было уехать в родные места, кроме немцев и крымских татар. Но нам на выбор предложили несколько городов, куда можно переехать. Бабушка выбрала Душанбе, – рассказывает Роман Энгельгардт. – Туда они и переехали: мои прабабушка, бабушка и папа. А отец уехал в Игарку, на север Красноярского края. Там я родился.

Бабушке Романа так никогда и не удалось больше побывать в родном Иноземцеве, хотя она часто вспоминала и большой дом, и яблоневый сад. Но с начала 1930-х никогда их не видела. А в 1990-х, после развала Союза, она и еще несколько родственников уехали в Германию.

Никогда не был в Иноземцеве и Роман. Хотя дом, построенный почти 150 лет назад, местные, как говорят, до сих пор называют "домом Энгельгардта". Чего в нем только не было за это время: и правление колхоза, и какие-то другие административные структуры.

– Не знаю, кто и почему определил, что люди той или иной национальности – потенциальные враги, – говорит Роман Энгельгардт. – Мои предки, например, живут в России несколько столетий, всегда считали Иноземцево родиной. У поселка, кстати, интересная история: основали его в начале XIX века шотландские миссионеры, а чуть позже пришли туда и немцы-лютеране. Но название у поселка такое не потому, что там жили иностранцы: он назван в честь купца Иноземцева, который помогал местным в строительстве. Люди десятилетиями жили, работали, приносили пользу Родине. А когда началась Великая Отечественная, мобилизовались в Красную армию. Но после знаменитого указа "О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья" от 21 августа 1941-го их стали отзывать в срочном порядке с фронтов и отправлять в места ссылки, видя в них врагов.

Такие истории есть в памяти многих семей, прошедших через депортацию и оказавшихся в Сибири не по своей воле.

– Моей бабушке, Екатерине Федоровне Мель, было 8 лет, когда их выслали. Она как раз пришла на перекличку в школу, а ей сказали уходить и собираться. В семье было шестеро детей. Всех погрузили в грязные и абсолютно пустые вагоны и повезли. Людям не давали даже воды. Кто успевал на минуту на станцию выскочить и попить, тому, значит, повезло. Остальным оставалось терпеть. А дорога в Красноярский край из Поволжья заняла несколько недель, – рассказывает историю своей семьи Елена Николаева, жительница Дудинки.

– Я, пока маму и брата не похоронила, при них плакать не могла, не имела права. А сейчас, как подумаю обо всем этом, реву и не могу остановиться, – рассказывает Ирина Генриховна Роот, внучка и дочь депортированных немцев. – Моя бабушка умерла, когда ей было 80, 21 января 1996 года, день в день через 65 лет после смерти своего мужа. Он умер в январе 31-го, а в марте бабушка родила близнецов. И еще старший ребенок у нее был – инвалид детства. И вот с ними она прошла все: и голод, и депортацию в 41-м в Красноярский край с Поволжья, а в 42-м их привезли сюда, на Крайний Север. И бабушку, и ее маму, и мою маму, которой тогда было 11 лет. В дороге она сильно простудилась, все думали, она умрет от воспаления легких. Но она выжила и дожила до 90 лет. Мама была последней из наших родных, кого сюда привезли и кто здесь нашел покой.

Осуждены после смерти

Красноярец Евгений Стунжайте – литовец по происхождению. Шутит, что всю жизнь живет под девичьей фамилией. У литовцев фамилии родственников – мужчин и женщин – образуются по-разному, у женщин – в зависимости от семейного положения. И, по идее, Евгений должен был бы быть Стунжасом, но в красноярском ЗАГСе его записали по фамилии его незамужней матери, и он уже не стал ничего менять.

– Из Литвы в 40-е годы людей вывозили деревнями и полными эшелонами. Было несколько волн депортаций, последняя – уже в 1953 году, – говорит Евгений. – Везли и крестьян – просто без разговоров грузили в эшелоны и увозили. И тех, кто казался "социально чуждым элементом". После войны – тех, кого хотя бы отдаленно могли заподозрить в связи с "лесными братьями". Про свою семью знаю следующее. В середине 40-х мои дедушка и бабушка поженились, прожили буквально 3–4 дня. И дедушка случайно от знакомых узнал, что ему грозит арест по доносу, с кем-то у него там вышел конфликт, решили вот так "отомстить". Он временно уехал из села. И тогда взяли бабушку. С одной котомкой погрузили в товарняк вместе со всеми. Уже в Сибири она поняла, что беременна. С новорожденной дочерью, моей мамой, их подселили к семье в поселке Большая Мурта. Там они и "застряли" на долгие годы. Жили, конечно, потом уже в своем доме. Думаю, что только рождение дочери спасло маму от мобилизации в трудармию. Что означало – на лесоповал.

​У литовцев, латышей, эстонцев, которых депортировали в 1941 году, мужчин отделяли от семей и отправляли в Краслаг – в лагеря в Канском районе, на востоке Красноярского края. Они содержались в лагерях вместе с заключенными, хотя их ни в чем не обвиняли, никаких сроков им никто не давал.

– Зима 1941–42-го года была страшной. Смертность в Краслаге доходила до 8%. Люди сотнями умирали от голода и непосильного труда на морозе, – рассказывает Алексей Бабий, председатель красноярского общества "Мемориал". – Уже позже, в 1942–43 годах, их стали посмертно судить, давать сроки уже умершим и официально оформлять их пребывание в Краслаге. Судили, конечно, и живых. Большинство из них получили от 5–10 лет. Были и те, кого приговорили к расстрелу. Но еще раз скажу: когда этих людей увозили с родины и отправляли в лагерь, никаких обвинений им не предъявляли.

Сейчас мама Евгения Стунжайте живет в Литве, по программе помощи репрессированным она получила литовское гражданство.

– Мама теперь гражданка не России, а Евросоюза, – говорит Евгений. – Я уезжать не собираюсь, разве что в гости. У меня здесь семья, которую кормить надо. Кстати, все трое моих детей – тоже Стунжайте. Живут под девичьей фамилией.

"Вывезли так же, как привезли"

Ни потомков, ни могил, ни свидетелей – так можно было бы сказать о судьбе депортированных в Красноярский край калмыков. Указ о ликвидации Калмыцкой АССР вышел в конце декабря 1943 года. А эшелон с калмыками прибыл в Красноярск зимой 44-го. Всего в Красноярский край привезли около 18 тысяч калмыков, несколько десятков их осталось в Красноярске – работать на местном ДОКе (кстати, один из кварталов поблизости от комбината до недавнего времени называли калмыцким – там стояли три барака, в которых жили спецпоселенцы, а их туда загнали после ссыльных крестьян). Хоронили калмыков, умерших в Красноярске, тоже неподалеку от ДОКа, на кладбище в Мокром Логу. В 50-е годы оно было заброшено, а потом и вовсе ликвидировано.

Но основную часть раскидали по всему краю – в таежные районы, на лесозаготовку.

​– То, что происходило с калмыцкими переселенцами, было полным кошмаром, – рассказывает Алексей Бабий. – Конечно, голод, холод и тяжелый труд коснулись всех. Но большинство калмыков вообще тайгу увидели первый раз в жизни, они оказались совершенно не приспособленными к жизни и работе в таких условиях. Это были степные люди, они жили по-другому. Поэтому даже не очень было бы правильно сказать, что многие калмыки погибли в первую же зиму ссылки – они вымерли.

Вот что вспоминает Агги Натыров, уроженец Калмыкии, которого отправили в ссылку, хотя он уже отвоевал на фронтах Великой Отечественной и был награжден несколькими орденами и медалями:

– В сентябре демобилизовался, а в начале октября прибыл на станцию Ададым. Новое место жительства – Назаровский район, совхоз Краснополянский. Местное население встретило враждебно и неприветливо, как врагов народа. Все переселенцы находились под комендатурой, у них забрали паспорта, каждый день приходилось отмечаться в конторе. Поселили переселенцев в необустроенном, заброшенном клубе. Некоторые рыли землянки и поселялись семьями. Но так как зима здесь очень холодная, то землянки промерзали и люди погибали целыми семьями. Имущества никакого не было с собой.

Атти Натыров в ссылку попал прямо с фронта в военной форме и ботинках, так и пережил зиму.

– Очень нужна была и материальная, и медицинская помощь, но она не оказывалась. К работе приступил сразу же по приезде в совхоз разнорабочим. Различие между положением местных жителей и переселенцами было одно: они были у себя дома, у родного очага, а мы были лишены этого. Но не все жители относились к нам плохо, некоторые жалели, приносили ведро картошки, калач хлеба.

. Со спецпоселения калмыков начали снимать в 1956 году. Из Красноярского края в родные места их увозили так же массово и организованно, как привезли в 1944-м. Все, кто мог уехать, уехали. Потомков калмыцких спецпереселенцев в крае практически не осталось.

"Мы еще хорошо живем!"

Депортированные, если кто успел что-то с собой прихватить, меняли у местных вещи на одежду и деньги. Кто-то даже велосипед умудрился с собой взять – он оказался первым в истории сразу нескольких сибирских сел, и диковинку все-таки удалось сменять на то, что понужнее. Самые дальновидные прихватили швейные машинки: так можно было и детям что-то перешивать, и брать подряды – подрабатывать. И швейные машинки никто никогда не продавал и не менял. А вот с обувью было хуже. Зимой ребятишки в школу по очереди ходили: надевали "дежурные" валенки. Весной бегали туда босиком, по проталинкам и подтаявшему снегу. Когда станет потеплее и коров выгонят пастись, а ногам все равно еще холодно, можно их погреть в свежей коровьей лепешке.

Сотни депортированных немцев, литовцев, латышей, прибалтов, которых в 41-м году привезли в Красноярский край, перезимовали в селах в центре и на юге региона, а в 42-м их повезли на Крайний Север, на Таймыр. На рыбный промысел для нужд фронта. О том, как им жилось на севере, сейчас вспоминают их потомки.

– Бабушка рассказывала, что вначале на север хотели отправить только ее отца. Но семья решила ехать туда с ним полным составом, – говорит внучка депортированных в Сибирь немцев Елена Николаева. – Везли их по Енисею на барже, снова в голоде и антисанитарии. Около месяца все это продолжалось.

Людей высадили возле поселка Толстый Нос (сейчас его уже нет). Бабушка Елены Николаевой рассказывала: это был голый берег, а ведь стояла уже поздняя осень. В самом поселке было всего четыре дома, и приютить сотни переселенцев их хозяева, конечно, не могли. Кто-то в итоге жил на крышах этих домов. Кто-то рыл землянки, кто поместился – влез в палатки, которые переселенцам дали с собой.

– Бабушке тогда было 9–11 лет. Она гордилась, что работает наравне со взрослыми: делает сети, разделывает и потрошит рыбу, солит ее, в бочки кладет. А ведь все это приходилось делать голыми руками на морозе, – рассказывает Елена Николаева.

А на рыбалку отправляли с 14 лет.

– Девчонки тянули этот невод, стоя по пояс в ледяном Енисее. Никакого специального обмундирования не было, какие-то войлочные обувки им выдали. И одежды специальной не было. Хоть на морозе, хоть на ветру – ходили в чем есть, – говорит Ирина Роот. – Мама рассказывала, они с какой-то девчонкой рыбачили, и их одних где-то в тундре оставили. Чтобы не умереть с голоду и холоду, решили самовольно оставить работу и идти пешком к жилью. Когда пришли – валенки пришлось разрезать: они к ногам примерзли.

Жили в "безразмерных" бараках по несколько семей, но это в лучшем случае. Многие обустраивались в землянках.