Великолепный век. Дорога к жизни (книга).

Книга (литературная версия сериала), посвящённая истории Османской империи времён султана Сулеймана Великолепного. В основе произведения реальная история того времени и одноимённый сериал. Автор — Вера Воскресенская.Показать полностью.

Мои монологи персонажей сериала: #монологи@velvek.kniga ;

Литературная версия сериала (или кино в формате книги) — повторение сюжета сериала в письменном виде, в моём случае с добавлением исторических реальных фактов и художественного вымысла.

Внимание: в комментариях придерживаться цензурной лексики, иначе нарушители правила автоматически и надолго пойдут в БАН.

Вы можете предлагать новости со СВОИМ творчеством (стихотворения, проза) по теме сериала в меню «Предложить новость».

• Записи сообщества
• Поиск

Хатидже и Ибрагим были счастливы в своём новом дворце. И оба хотели, чтобы счастливыми были те, кто их окружает. Показать полностью.

Матракчи стал часто приходить в гости к своему другу Ибрагиму и не упускал случая увидеть Садыку. Учёный даже носил с собой портрет Садыки, чтобы ни на минуту не забывать её взгляд.

Садыка прилежно служила во дворце, выполняя все обязанности и не отступая от своей цели — уничтожения султана Сулеймана. Казалось, у неё было всё для лучшей и спокойной жизни: Хатидже, валиде доброжелательно относились к служанке, Матракчи любил её и хотел стать её мужем — тогда Садыка зажила бы в уважении, спокойствии, получила бы свободу. Но девушка не отступала от своей клятвы.

Лука почти закончил работу над фресками и смотрел на результат своего труда. Он стоял, по обыкновению задумавшись, и казалось, что мысленно он был далеко от того места, где находился. Матракчи оценил труд художника.

— Ты действительно талантливый, Лука.— Ибрагим-паша хотел, чтобы я нарисовал ещё что-нибудь. И, закончив работу, я покину эти края.— Разве тебе здесь плохо? Послушай: тебе надо нарисовать портрет повелителя. Не забыл? — Это зависит от султана. Ему такое не нравится. — Нет, ты не так его понял. Наоборот: повелитель хочет, чтобы портрет украшал дворец.— Прошу прощения, я не знала, что здесь кто-то есть, — Садыка хотела войти в зал, но увидела Матракчи и художника. К Луке она давно присматривалась и понимала, что он какой-то странный, со своей тайной. Но только вот с какой именно? — Виктория, подожди! — оживился Насух-эфенди. — Нет, не Виктория, а Садыка-хатун! Я хочу кое-что тебе сказать. Мы можем увидеться в саду?— Простите, нельзя. Если кто меня увидит рядом с Вами, то накажет.— Не волнуйся, здесь же не султанский дворец. Никто не узнает. — Хорошо, — Садыка по-прежнему не испытывала никаких чувств к этому доброму мужчине, кроме благодарности за то, что он когда-то помог ей приблизиться к султану и, обманываясь, передавал её тайные письма для короля.

Придя в сад, Матракчи представил, что будет говорить возлюбленной:

— Виктория. Нет, не так. Садыка-хатун! Я. Этот. Нарисовал. Нет, опять не так. Рисунок, посвящённый тебе. Она спросит: что это? И тогда я скажу, что. — Насух-эфенди, — девушка неслышно подошла к нему. Матракчи торопливо прикрыл портрет тканью. — Мне нельзя тут долго быть. Что Вы хотите?— Видишь? — Насух смущённо раскрыл и протянул ей портрет, надеясь, что она обрадуется. — Я сделал этот рисунок, чтобы не забывать твоё прекрасное лицо. Ты ничего не скажешь?— Извините, но мне надо уходить. — У Виктории плохо получалось лицемерить перед теми, к кому она не испытывала злобы. Матракчи был как раз из таких людей. — Садыка-хатун, не спеши. Посмотри на меня хоть один раз. Ради Аллаха.— Нельзя, эфенди. Кто-нибудь увидит. — Виктория поспешно закрыла за собой двери дворца Ибрагима, оставив Матракчи в недоумении. Но тот всё объяснял её скромностью и искренне верил, что Садыка тоже испытывает к нему трепетные чувства, которые скрывает. — Ты всё ещё здесь? — Ибрагим подошёл к другу, который в одиночестве расположился в дворцовой беседке. — Паша, я ждал, когда Вы придёте. Я хотел спросить.— О чём? Ты так и не поговорил с Садыкой? Не решился? — Нет, я говорил с ней, пел свою песню, будто соловей.— И что она ответила?— Убежала, как пугливая лань. — А ты чего хотел? — рассмеялся Великий визирь. — Чтобы она бросилась тебе в объятия? Потерпи, скоро ты обретёшь своё счастье. — Надеюсь, паша.— Венецианский посол должен был мне стол прислать. Его доставили?— Я ничего не знаю. Какой стол? — Понимаешь, какой, — Ибрагим имел в виду обеденные столы тех, кого называли «неверными». Матракчи с пониманием кивнул: рискованно ведёт себя его друг, очень рискованно.

Виктория-Садыка подслушивала их разговор и в её голове складывался текст очередного письма к королю Лайошу.

(Продолжение следует. Автор: Вера Воскресенская).

13 ноября 1523 года Папой Римским стал Климент VII, он же Джулио де Ме́дичи, заменивший Папу Адриана VI. Джулио в юности вступил в орден госпитальеров и был назначен приором ордена в Капуе, а после избрания его двоюродного брата Джованни Медичи на папский престол под именем Льва X (1513—1521 гг.) он стал влиятельной фигурой в Риме — министром Папы и доверенным лицом.Показать полностью.

После смерти Льва X в 1521 году кардинал Медичи считался главным кандидатом в его преемники. После смерти Адриана VI 14 сентября 1523 года Джулио Медичи после двухмесячных споров удалось добиться своего избрания 19 ноября 1523 года Папой под именем Климента VII.

На следующий день после свадьбы Ибрагима-паши и Хатидже-султан венецианский посол поспешил доложить в письме Папе Римскому обо всём, что ему удалось узнать за эти праздничные для Османской империи дни:

«На свадьбе Ибрагима-паши гуляли пятьдесят тысяч человек. Пятнадцать дней продолжался невероятный по своей роскоши праздник. Константинополь всё это время не смыкал глаз. Ибрагим-паша теперь не только Великий визирь, но и родственник правящей династии. Свадьба распахнула врата дворца жителям города. Народ рад участвовать в гуляньях, но обеспокоен тем, что свадьба так долго длится и на неё потрачено много денег. Янычары султана Сулеймана высказывают недовольство. Они полагают, что деньги, привезённые из похода на Родос, тратятся впустую. Во время свадьбы султанской сестры и визиря у султана Сулеймана родился ещё один сын от славянской рабыни Хюррем, названной "султан". Мальчику дали имя Селим».

Подумав, Папа Римский заметил:

— Нам нужно наладить более близкие отношения с Ибрагимом-пашой. Его мать была христианкой; он знаком с нашим образом жизни. И это надо использовать. Пусть венецианские послы с ним сблизятся. Надо послать Ибрагиму подарки.

(Продолжение следует. Автор: Вера Воскресенская).

— Климент VII (художник Себастьяно дель Пьомбо, 1526 год);— Портрет Ибрагима-паши (художник Жан-Батист ван Мур, 1700-е годы).

Долгожданное утро 28 мая 1524 года выдалось солнечным. Пели птицы, приветствуя новый день. Сегодня состоится свадьба Великого визиря Ибрагима-паши и Хатидже-султан.Показать полностью.

Хюррем плохо себя чувствовала — рождение ребёнка приближалось, — но старалась сдерживать боль и оставаться перед султаном всё той же жизнерадостной женщиной.

— Что с тобой, Хюррем?— Сынок играет, никак не успокоится. — И вчера он не давал покоя. Я уверен — славный родится шехзаде. — Сулейман улыбнулся и подошёл к столу, на котором лежало красивое колье с драгоценными камнями, сделанными в форме тюльпана. — Сегодня великий день, тебе пора вставать. — Столько дней прошло. Когда же закончится эта свадьба?— Тебе надоел праздник?— Нет. Просто я редко тебя вижу, ты часто меня покидаешь из-за этого праздника. Вот опять уходишь, — вздохнула Хюррем.— Хорошо получилось? Понравится Хатидже, как считаешь? — султан показал Хюррем ювелирное изделие. — Мне бы понравилось. Очень красиво. — Моё самое дорогое сокровище — ты.

В великолепном свадебном красном наряде, украшенном золотыми нитями, Хатидже с замирающим сердцем стояла перед зеркалом. Красный цвет платья символизировал страсть, любовь, власть, солнце, кровь как источник жизни.

— Какая ты красивая, Хатидже, — Айше Хафса, облачённая в синюю вуаль, приобняла дочь. — Ты так долго ждала этого дня. Наконец вы с Ибрагимом-пашой можете соединить свою жизнь. Великий Аллах благословил ваш брак. — Валиде, мы скоро расстанемся. Не отпускайте меня из Ваших объятий.

Гюльфем и Бейхан-султан, приехавшая на свадьбу сестры, умиротворённо переглянулись, когда мать и дочь заключили друг друга в объятия: хрупкая Хатидже обязательно будет счастлива, обретёт свой семейный покой.

— Моя дорогая сестра, — Сулейман тоже обнял Хатидже; он был счастлив, что два его любимых человека, Ибрагим и сестра, соединяют свои судьбы. — Я некогда дал тебе обещание, и сегодня я его выполняю. Это мой подарок для тебя. Ты счастлива, и моё сердце наполняется радостью. — Повелитель, до последнего вздоха я буду беречь Ваш подарок.

На территории дворцового сада, отведённой для мужчин, религиозный служитель при свидетелях этого события говорил Ибрагиму:

— Я сочетал Вас браком, Ибрагим-паша, с сестрой султана Сулеймана Хатидже в присутствии назначенного свидетеля Айяса-паши и свидетеля со стороны Хатидже — Мустафы-паши. Как того требует наш закон. Да благословит Аллах ваш брак. Желаю вам счастья.

Ибрагим поцеловал руку служителя и приложился к ней. Неподалёку стояли Манолис и Нико — смущённые, несколько растерянные: они не привыкли к торжественным церемониям. Подождав, когда свидетели уйдут, отец и брат подошли к Ибрагиму: даже перед ним они теперь чувствовали себя неловко — перед бывшим рыбаком Тео, который добился таких привилегий в Османской империи.

— Я знаю, что это слишком скромный для тебя подарок, — Манолис, запинаясь, слегка дрожащими от переживания руками развернул свёрток с сетью для рыбаков. — Может, если ты будешь рыбачить и сети твои порвутся, ты оценишь его. — Отец, ваше с братом присутствие, то, что вы рядом со мной — для меня самый большой и ценный подарок. Мне твой подарок будет напоминать, кто я есть. Я всегда буду носить его с собой как дорогой талисман.

Сдерживая навернувшиеся на глаза слёзы, Манолис, Нико и Тео обняли друг друга, вспоминая про себя общее прошлое, их Софию — мать и жену, — которая не дожила до свадьбы одного из своих сыновей.

Праздные дни продолжались. Народ радовался весёлым уличным представлениям, угощениям, но некоторые люди понимали, какую неразумную трату казны устроил султан. Особенно недовольны были янычары, которым задерживали выдачу жалования.

— Прошло девять дней, а гулянье всё длится, — злился один из торговцев, которого услышал Шекер-ага, пришедший на рынок. — Ибрагим вошёл в роль паши, — усмехнулся другой торговец. — Сегодня свадебная процессия тронется в путь. — Монеты сыпят щедро; земля вся в золоте. — Тысячи бедных человек накормил этот свадебный стол! — порадовался третий торговец. — Да благословит их Аллах.— Не стоит так разбрасывать золото, — стоял на своём первый. — В казне не останется денег.— Ничего, падишах отправится в поход и казна наполнится.— Вряд ли они со свадьбы поедут на войну. — Ах вы, безбожники! — не выдержал Шекер. — Родос разве ваши отцы завоевали? Кто? Султан Сулейман! Поели, попили, так надо поблагодарить за это, а вы болтаете всякий вздор.— Ты так разволновался, что похудеешь. Смотри, какой живот отрастил.— Что?! Да кто ты такой, чтобы со мной так разговаривать? Ты наглец, несчастный оборванец, окаянный! Вам только палец дай, вы всю руку откусите! — Шекер разозлился ещё больше, но помощники-повара поспешили увести его подальше от этих торговцев: не дело главному повару Топкапы вступать в ссоры на рынке. — Османы прежде не видели такой свадьбы, — недовольно сказал один из янычаров другому. — Это верно. Похоже, они растратили все деньги, которые мы привезли с Родоса. И ради кого? Ради иноверца Ибрагима.— Гуляют уже сколько дней и, говорят, дальше будут. — Конца не видно этому.

Лука ходил среди толпы, узнавая, откуда и когда проедет свадебный кортеж — ему необходимо было увидеть Александру-Хюррем, пусть и издали. Художник не мог жить без неё.

Свадебная процессия началась. Хатидже в сопровождении женской половины гарема и евнухов, красивая, взволнованная, через сад шла к воротам дворца, чтобы расположиться в свадебной карете.

— Гюльфем, у меня дрожат колени, — тихо сказала султанша, протянув руку своей подруге, которая, как всегда, шла рядом с ней. — Не покидай меня.— Немного осталось, госпожа. Ваше счастье уже рядом. Оно будет бесконечным.

Позади Хатидже шли Хюррем и Махидевран со своими слугами.

— Все счастливы в этот день, правда, госпожа? — заметила Хюррем.

Махидевран сразу же расслышала в словах фаворитки султана издёвку: не на своё ли счастье с Сулейманом она намекает? — Не притворяйся, Хюррем-хатун. Все знают, какая ты лживая. Меня не проведёшь, насквозь тебя вижу: ты же Ибрагиму-паше только зла желаешь. — Остерегались бы так говорить, госпожа: Вам же это на пользу.

Женщины разместились в каретах. Валиде с радостью и какой-то загадочной для неё печалью смотрела на любимую дочь: Айше Хафсе не нравилось, что мужем дочери станет бывший раб, да ещё продолжавший оставаться неверным — судя по тому, как Ибрагим приказал расписать свой дворец.

Венецианский посол также пришёл поздравить Великого визиря.

— Желаю Вам счастья, Ибрагим-паша. Я хотел бы сегодня вручить Вам свадебный подарок, но галера из Венеции запоздала. Передаю Вам поздравление от венецианского дожа. — Спасибо, господин посол. Я рад Вас видеть, — сдержанно поблагодарил Ибрагим. — За подарок не беспокойтесь.— Через два-три дня подарок непременно доставят. Это набор обеденной мебели. Надеюсь, он Вам понравится. Я бы очень хотел, чтобы он прослужил Вам долго. — Дорогу! Султан Сулейман Хан Хазретлери! — Повелитель, — почтительно приветствовал Ибрагим султана, который пришёл вместе с Мустафой. — Что нужно этому венецианцу? — тихо спросил падишах. — Он явился на праздник, чтобы о чём-нибудь попросить? — Он приехал меня поздравить. Венецианский дож прислал нам подарок. — Славно. — Немного помолчав, Сулейман снял с указательного пальца правой руки свой перстень. — А это мой подарок для тебя, Паргалы. Желаю счастья. — Повелитель, я благодарю Вас за этот дар.

Ничего не ответив, султан направился к своему трону под красным шатром.

— Султан Сулейман Хан Хазретлери, — поклонился венецианский посол. — Для меня большая честь присутствовать на этой свадьбе. Примите поздравления. — Посол открыл сундук. — Эти часы были сделаны специально для Вас по приказу дожа. Глядя на них, Вы увидите, как течёт время. — Шехзаде Мустафа заинтересованно посмотрел на необычный подарок.— Благодарю вас. Но нет смысла праздно смотреть на часы. Я хочу бежать впереди времени.

Хюррем ехала в карете вместе с Гюльнихаль и делилась своими чувствами:

— Как же больно. Но мой малыш ещё не готов родиться. — Не говори так. Ты уверена, что будет мальчик? А вдруг это девочка? — Нужно родить мальчика. У Махидевран один сын, а у меня должно быть два. Гюльнихаль, молись. Хатидже-султан такая счастливая, свадьба такая роскошная. У меня никогда подобной не будет. Но будет у Михримах, я знаю. Ибрагим и Махидевран скоро уберутся из дворца; они сгинут.

Через несколько секунд Хюррем почувствовала, что у неё начинаются роды. Карета так и не доехала до дворца у Ипподрома: возница вернулся во дворец Топкапы, в котором предстояло появиться на свет следующему шехзаде или маленькой султанше.

Рядом с новым дворцом Ибрагима расположились гости, разделившиеся на мужскую и женскую половину сада. Играли музыканты, канатоходцы весело демонстрировали свои умения, пришли акробаты на ходулях, дрессировщики змей со своими полусонными питомцами, участники масляной борьбы яглы-гюреш, распространённой в Османской империи. Перед боем участники-мужчины смазывали своё тело оливковым маслом. На них были надеты кожаные брюки весом около десяти килограммов, за которые разрешено было хватать соперника. Кисбет (борцовские штаны) шили из кожи буйвола. История этого вида спорта идёт издалека. Говорят, что, захватив несколько крепостей, султан Орхан Гази с братом на привале решили развлечься богатырскими играми и затеяли бойцовый турнир. Самые сильные борцы никак не могли одолеть друг друга и боролись до тех пор, пока не упали замертво. Их похоронили вместе. По прошествии времени воины посетили захоронение и увидели, что появилось много родников. Это место назвали «Сорок источников» — Киркпинар. Главное событие года по масляной борьбе тоже называется Киркпинар. Восемь месяцев отбирали лучших борцов по всей территории империи. Фестиваль сопровождался ярмарками, танцами, вкусными угощениями. В бое отсутствовали временные рамки; главными критериями были не вес или рост противника, а его ловкость и выносливость.

— Какая красавица, брови полумесяцем, — Матракчи издалека любовался Садыкой. — Словно кипарис твоя талия. Готов быть рабом для тебя. — Насух-эфенди. — Лука так и не дождался кареты Хюррем и пришёл к другу. — Ты меня до смерти напугал, нельзя же так бесшумно появляться! — махнул рукой учёный. — Засмотрелся на Садыку, что ли? Иди, иди, а то увидят, что ты делаешь, — Матракчи с ревностью подтолкнул художника к другой двери, чтобы тот не видел его Виктории.

— Повелитель, я благодарен Вам за столь прекрасную свадьбу.— Ибрагим, вы долго ждали этого счастья. Хатидже — моя самая дорогая жемчужина; ты — лучший друг, много раз спасавший меня от смерти.— Папа, Мехмед почему-то с нами не приехал, — волновался Мустафа. — Как не приехал? Сюмбюль, где Хюррем-хатун? — Сейчас всё разузнаю, повелитель, не беспокойтесь.

На женской половине валиде беспокоилась: почему Хюррем не приехала? Ведь она села в карету после неё и Хатидже и должна была ехать за ними. Хатидже, Бейхан, Махидевран, Гюльфем, Дайе, Нигяр, Гюльшах, Садыка были рядом. Махидевран с подозрением поглядывала на свою служанку: неужели Гюльшах снова затеяла что-то, что могло отразиться на ней, Махидевран? Но служанка ничего не знала. Айше Хафса приказала Нигяр выяснить, что случилось. Выяснилось, что Хюррем стало плохо по дороге и её привезли во дворец.

— Аллах, пусть у неё родится девочка, — прошептала Махидевран.— Пусть она не выживет, тогда Ваши слёзы высохнут, госпожа, — излишне услужливо добавила Гюльшах.

Через несколько часов султан, его семья и народ узнали о счастливом событии: у Хюррем после довольно трудных родов появился на свет шехзаде. Валиде возвела руки к небесам, благодаря Всевышнего за то, что в один день Он послал ей столько счастья. Махидевран побледнела, но ничего не могла сделать — снова ей придётся испытывать душевную боль, когда ненавистная соперница будет гордо расхаживать по дворцу с двумя сыновьями.

— Ибрагим, у меня родился сын! — вечером султан, смотря на то, как слуги-карлики разводят огонь в саду рядом с его шатром, улыбался своему другу. — Пусть все знают, что появился шехзаде. Палите из пушек!— Повелитель, у нас двойная радость. Да пошлёт Вам Аллах долгих лет жизни.

Лука, слыша весь разговор, словно постарел на несколько лет: его любовь, с которой он когда-то мечтал о детях, была счастлива с другим и по доброй воле дарила человеку, захватившему её в плен, наследников. Художник смотрел на дым от разведённого огня и чувствовал, как все надежды его юности растворяются в тумане этой тяжёлой жизни в чуждых краях.

Сулейман с благословением нарёк новорождённого рыжеволосого голубоглазого младенца именем Селим — в честь своего отца, великого полководца Селима Грозного. Махидевран, через силу заставив себя прийти с подарком для мальчика на эту церемонию, ничего уже больше не ждала — отныне всей её радостью, смыслом жизни стал любимый и единственный сын, Мустафа. И она сделает всё, чтобы со временем он занял трон султана. Надо следовать обычаям и вынужденно играть по правилам Закона Фатиха.

— Желаю доброй ночи, — Гюльфем остановилась рядом с Ибрагимом. — Гюльфем-хатун, я благодарен тебе. Ты сделала многое, чтобы эта ночь наступила. Я в долгу у тебя.— Оберегайте госпожу, любите и не огорчайте её, не разбивайте ей сердце. Мне другой благодарности не надо, — скромно ответила хатун. — Я обещаю тебе, Гюльфем.

В покоях, овеянных ароматом эфирных масел, при спокойном мерцании свечей, Хатидже и Ибрагим были не менее счастливы, чем Сулейман и Хюррем. Наступила их первая долгожданная ночь, путь в общее и, как думали оба, ничем не омрачённое будущее. Ибрагим, склонившись, поцеловал полы платья жены-госпожи, как требовал обычай, а затем снял с её шеи украшение с тюльпанами — символом Династии. Отныне они должны быть едиными во всём. Рядом с ними, на столе, лежал подарок Ибрагима — брошь-бабочка, и вышитый цветами для любимого платок Хатидже, который Ибрагим так бережно хранил во время похода на Родос. С нежностью держа друг друга за руки, Ибрагим и Хатидже сделали шаг в новую для них совместную жизнь.

(Продолжение следует. Автор: Вера Воскресенская. Коллажи из интернета).

Призыв муэдзина гласный Показать полностью. Над городом вечным летает; Крик чаек, такой прекрасный, Над тихой водою тает.

В лазури, встречая рассветы, Звучат пароходов гуденья; И тянутся ввысь минареты, Исполнив Аллаха веленье.

Всё тихо. Играет волна у причала. Безлюдно: и только туман над проливом. У города нет ни конца, ни начала: Плывут пять времён над заливом.

Исполнен печалью и страстью, Он помнит века золотые, Людей раньше живших, властью Наполнив столетья пустые.

Пусть будет Стамбул в покое, Историй храня заветы; Пусть помнит о славном герое, Живущем на свете не этом.

(Автор: Вера Воскресенская).

Май 1524 года начался с подготовки к свадьбе Ибрагима и Хатидже. Предсвадебное торжество было очень пышным, длилось 9 дней и стоило государственной казне больших расходов. Сначала народ радовался бесплатному для него веселью, но потом стал удивляться подобной трате денег и даже проявлять недовольство. Янычары терпели, но среди них начали появляться бунтовщики и негодующие на то, что султан задерживает выдачу жалования всему янычарскому корпусу. Показать полностью.

— Наступает день, который Вы так ждали, Хатидже-султан. Скоро Ваша мечта станет явью! — заметила Гюльфем. — Смотрите, какой красивый устроили праздник. Весь город веселится.

Каждый весенний вечер небо Стамбула озаряли огни — символ праздника. Каждая из женщин гарема смотрела на них и думала про свою судьбу: Хюррем, рождение ребёнка которой приближалось, — с верой в прекрасное будущее; Хатидже — с надеждой на долгожданный крепкий союз с её любимым; Нигяр — с мечтами о счастье Ибрагима, который через несколько дней навсегда покинет султанский дворец; Гюльфем — погружённая в свои воспоминания о днях, проведённых рядом с Сулейманом в их юности, и радостная оттого что Хатидже в её 28 лет наконец обретёт свою семью и покой; Махидевран — с гордостью за подрастающего сына: Мустафа стал выходить с султаном-отцом в янычарский корпус, где его с уважением приветствовали. Джарийе просто радовались праздничным дням, так редко украшавшим их монотонные будни.

— Ты тоже хочешь пойти на праздник, сынок? — спросил султан, глядя на подарок для сестры — ожерелье в форме тюльпана, сделанное его руками.— Да, отец. Мне скучно сидеть с женщинами. — Мустафе скоро должно исполниться 10 лет, и он хотел больше времени проводить не с любимой матерью и Гюльшах, или со скучными учителями, а с отцом, Ибрагимом, янычарами. Султан это понимал и про себя был согласен с сыном.— Смотри, не говори так при них, а то обидятся. — Уже вечер, праздник начался. Ибрагим обещал меня взять с собой.— Хорошо, Мустафа. Сейчас закончу обрабатывать камни, и пойдём.

Сулейман видел в сыне задатки хорошего будущего правителя: бесстрашие, честность, понимание, отличный ум и физическую силу. Но Закон Фатиха тяготил султана, и он снова молился, чтобы Закон обошёл стороной его семью.

Хатидже в сопровождении Нигяр пришла в сад для встречи с Ибрагимом. Она, как и Паргалы, с нетерпением ждала дня их свадьбы. Калфа стояла в стороне, пряча взгляд от человека, которого любила, но иногда позволяя себе искоса на него смотреть.

— Для меня эта встреча — подарок. Я не думала, что мы увидимся, Ибрагим.— Я не мог уехать, не увидев Вас, не поцеловав Ваших нежных рук, Хатидже. Я на несколько дней покину дворец, но эта разлука станет последней для нас. — Я буду наблюдать за подготовкой к свадьбе издалека. Буду смотреть на Вас, но Вы не увидите. Надеюсь, Ваше сердце почувствует, что я рядом.— А Вы знаете, что я буду считать минуты до той ночи, когда мы разделим наши покои во дворце? Послушайте, как бьётся моё сердце. — Ибрагим приложил руку Хатидже к своей груди. — Ваше сердце говорит: «счастье совсем близко» [«mutluluk» — «счастье»; фонетическая игра слов — примеч.]. Оно уже здесь. — Нужно идти, паши ждут меня во дворе. До скорой встречи, моя госпожа. — До встречи, счастье моё. Нигяр, пойдём.

Султанша покинула сад. Нигяр, воспользовавшись случаем, остановила Ибрагима и пожелала ему бесконечного счастья.

— Да благословит тебя Аллах, Нигяр-калфа, — Паргалы на секунду приложил свою руку к щеке девушки. Этот жест она запомнила надолго и вспоминала его потом как долгожданный подарок. С тех пор Нигяр стала ещё больше мечтать и стараться выглядеть красивее. Что было у неё в жизни? Многолетнее служение во дворце, почти стёртые воспоминания о свободном детстве и мечты о единственном для неё мужчине — Ибрагиме. Только мечты помогали ей чувствовать себя счастливой и поддерживали биение сердца — её «mut-lu-luk».

— Как же красиво, Лука! — Матракчи с террасы восхищённо смотрел на акробатов и людей, выпускающих огонь, других гостей. — А вот и наши эфенди! — улыбнулся учёный, заметив, как скромно Манолис и Нико, родные Ибрагима, остановились в дверях. Они были одеты в османскую одежду, но оставались всё такими же простыми рыбаками-христианами.

— Доброго вам вечера. Милостивый Всевышний позволил мне увидеть этот счастливый день! — улыбался отец Ибрагима. — Пусть тот, кто ещё не женат, тоже скоро сыграет свадьбу! — подмигнул Матракчи Нико.— Ну да, как же. Отец, не смотри так на меня. Мне и без жены хорошо.— Я тоже так говорил, пока не утонул в омуте прекрасных глаз одной красавицы, Садыки. Всё, они уже едут!— Падишаху долгой жизни! — приветствовал правителя народ.

Султан Сулейман и его старший сын появились в саду на величественных конях. Женщины из гарема устроили праздник отдельно от мужчин. Каждая из них следила за другой: Махидевран — за весёлой Хюррем, Нигяр — за Хатидже, которая была в прекрасном расположении духа и мило о чём-то шепталась с Хюррем; Садыка поглядывала на Нигяр, ожидая, что валиде отменит свой приказ и оставит её, Садыку, во дворце, поближе к султану; Дайе — за тем, чтобы Айше Хафса чувствовала себя хорошо; Гюльфем молча наблюдала за всеми: она привыкла к одинокой жизни и старалась не вступать в интриги.

— Что с тобой? — Нигяр отвела Садыку в сторону.— Я уезжаю из этого дворца, мне грустно. Я хочу стать фавориткой, родить для султана наследника, — весьма убедительно ответила Садыка.— Перестань мечтать. Не противься судьбе.— Но я больше не увижу повелителя. — Почему же? Увидишь. Ибрагим-паша теперь будет родственником султана. Повелитель будет часто приезжать в новый дворец. — Это правда? — Да. Но не надо так обольщаться. Лучше иди работай.

Опять у Садыки появилась надежда на успешное выполнение своего задания.

— Да здравствует шехзаде! — снова приветствовали люди.— Видишь, Мустафа, как народ тебя любит? — ехавший рядом со своим любимым учеником Ибрагим с гордостью смотрел на старшего сына султана.— Я тоже их люблю! — улыбнулся мальчик, разглядывая нарядно одетых людей; музыка, танцы, различные акробатические сценки ему очень понравились.

— Дорогу! Султан Сулейман Хан Хазретлери!

Султан остановился напротив родных Ибрагима, которые склонили перед головы.

— Падишах, благодарю Вас за такую великую честь: Вы пожаловали нам с сыном присутствовать на свадьбе нашего Ибрагима. Наше счастье невозможно выразить словами! — запинаясь, начал Манолис. — Я очень рад вас видеть. Надеюсь, вы всем довольны?— Падишах, я не умею красиво говорить. Мы — рыбаки. Если что не так, то простите нас. — Нико плохо говорил на османском языке, но Сулейман понимал его. — Мы молимся за Вас и Вашу семью. — Смотрю на тебя и вижу Ибрагима. Близнецы — это милость, дар Аллаха. Помни это. Я очень ценю твоего брата. Лука, мы как-то забыли о моём портрете. После свадьбы ты его продолжишь. Покажешь мне своё умение. — Как пожелаете, мой повелитель. — Художник всё ещё думал о Хюррем и не знал, что ему дальше делать. — Во дворце Великого визиря ты закончил работу?— Осталось немного, повелитель. — Хорошо. — На миг Сулейман встретился взглядом с Лукой, но не обратил на это никакого внимания. Художник впервые же посмотрел в глаза мужчине, женщиной которого стала любовь его юности — Александра.

(Продолжение следует. Автор: Вера Воскресенская).

— По твоей милости я вынуждена лгать! — Махидевран, ожидающая лекаря, с негодованием смотрела на Гюльшах. — Мало мне было бед.Показать полностью. — Госпожа, я. — с нечеловеческой преданностью служанка потупила взгляд. — Только добра Вам желаю.— Не хочу ничего слушать. Лучше молись, чтобы я твой язык не отрезала.

Вскоре пришли Айше Хафса, Хатидже и с ними женщина-лекарь, которая после осмотра подтвердила то, в чём Махидевран была уверена: ребёнка не будет. Утро не стало для матери шехзаде Мустафы добрым, как и для валиде.

С нетерпением Хюррем разбудила Гюльнихаль: та должна была узнать, что скажет лекарь.

— Вставай, Гюльнихаль. Надо сходить в покои Махидевран. Лекарь уже там.— Если что, и так расскажут. — Гюльнихаль, уставшая после ночного ухаживания за Мехмедом и Михримах, хотела ещё немного поспать. — Мне немедленно нужно всё узнать, это очень важно. Иди же!

Через несколько минут Гюльнихаль обрадовала Хюррем новостью: Махидевран не ждёт ребёнка. Легко вздохнув, Хюррем передала служанке в знак благодарности мешочек с монетами и поспешила в покои ненавистной ей женщины, чтобы под видом искренней доброжелательности досадить той. Не менее радостную весть узнала от Нигяр и Садыка: Бонджука-агу казнили, валиде не слышала о неприятности, произошедшей вечером в гареме, и по-прежнему благосклонно ждёт служанку в своих покоях.

— Не нужно огорчаться, — валиде старалась подбодрить Махидевран. — Ты родишь ещё много шехзаде. Султан с тобой не расстанется.— Да, наверное, — но Махидевран понимала, что это лишь бесполезные слова утешения, и что никаких детей у неё больше не будет. — Какое счастье, госпожа, — Хюррем улыбалась вполне неподдельно. — У Вас будет ребёнок? Я от всего сердца Вас поздравляю! Аллах да не оставит Вас. — Очень жаль, но ты неправа, — ответила Хатидже. — Не будем об этом говорить. — Это правда? Не печальтесь. Вы ведь так молоды, ещё много раз родите.

В комнате наступила тишина: Махидевран со злобой смотрела то на Гюльшах, то на Хюррем, и все понимали, какая «доброжелательность» скрывалась за пожеланиями фаворитки султана.

Утром Хюррем с большим аппетитом ела приготовленные блюда.

— Ты меня пугаешь, Хюррем. — Гюльнихаль играла с Мехмедом. — Для чего ты пошла её поздравлять? — Они хотят, чтобы я была с ними вежливой. Вот я и угождаю. — Ой, спаси Аллах, — удивилась Нигяр, увидев, сколько тарелок с едой перед Хюррем. — И ты собираешься всё это съесть? — Что такого? Мехмед тоже ест. Я не могу остановиться. Очень люблю перепёлок. — Будешь так продолжать, то у нас перепелов не останется. Когда ты ждала ребёнка, то точно так же не могла насытиться. Сейчас ты не в положении?— А может, это правда? — Хюррем перестала есть и задумалась. — Скорее иди и зови лекаря!— Ну конечно, с чего это?— Мне же нужно выяснить. Возможно, и правда счастье выпало.

— Мне никогда не познать счастья и я покорно следую своей судьбе, — Махидевран изливала Хатидже то, что накопилось у неё на душе. — Разве мы можем идти против своей судьбы? — сестра султана сочувственно держала Махидевран за руку. — Это никому не дано. Но надо жить с надеждой.— Необходимо рожать детей, чтобы заслужить здесь уважение. Нет шехзаде — и мы не нужны. Для султана искренняя любовь женщины не главное. Он наказал меня, госпожа. Ночью он не берёт меня даже за руку. Детей у меня больше не будет.— Махидевран, прошу, молчи. Об этих отношениях открыто не говорят.— Всё правильно: молчи и умри в расцвете своей молодости. Что же — повинуюсь, госпожа. — В ответе Махидевран проскользнула некоторая горькая ирония. Он была рада за сестру султана: наконец та обретёт своё долгожданное счастье. Но Хатидже не хотела её понимать — свободная от рождения, дочь и сестра султана, а не женщина-подарок, влюбившаяся когда-то в своего господина: то ли искренне, по молодости, то ли от безысходности, когда нужно было смириться со своей судьбой и заставить себя полюбить того, с кем предстояло разделить всё своё будущее.

Наступил новый вечер. Сулейман, слушая скрипку Ибрагима, продолжал изготавливать кольцо. Он был рад, что два самых близких ему человека — названный брат и любимая сестра — скоро будут вместе. Теперь Великий визирь мог спокойно играть для возлюбленной со своей террасы; его мелодии ещё больше открывали его душу, невидимой лентой соединяясь с душою Хатидже.

Действительно Хюррем оказалась беременной, что подтвердила осмотревшая её лекарь. Какая очередная победа в долгой борьбе за свои права в гареме, какой новый удар для Махидевран и тех, кто ей завидовал! Хюррем начала обнимать то Гюльнихаль, то Нигяр. Прожив почти три года во дворце, она не утратила своей посредственности и умения разделять радость с другими, несмотря на статусные различия.

— На следующей неделе мы поедем в твой новый дворец, Хатидже, — говорила валиде. — Нужно выбрать спокойные цвета краски для стен, на второй этаж поставить несколько диванов. — Валиде-султан. — Подойди, Хюррем. Мы обсуждаем новый дворец Хатидже. Ты тоже скажи, что думаешь.— Я с благой вестью, госпожа. Вчера Вы огорчились, что не будет внука, но сегодня печаль оставит Вас. У меня будет шехзаде. Думаю, надо оповестить султана об этом радостном событии. Если позволите, я ему скажу.— Поделись радостью с моим сыном. Но избегай теперь разговоров о том, что родится мальчик. Ты знаешь: за нас всё решает Аллах. Молись только о том, чтобы ребёнок родился здоровым. — Я следую Вашим советам. Хатидже-султан, не желаете пойти со мной? Госпожа Вам позволит?— Идём.

Хатидже посмотрела на Махидевран: она понимала, насколько той сейчас больно. Хюррем с победой поглядывала то на мать Мустафы, то на валиде. Айше Хафса была сдержанной: с одной стороны, род османов продолжится, с другой — её ненависть к наложнице из славянских земель была сильнее. Тем не менее, султанша улыбнулась и приказала раздать халву и щербет в честь ожидания ещё одного ребёнка султана. Махидевран, через силу сдерживая себя при Хюррем и Айше Хафсе, в коридоре прислонилась к стене.

— Госпожа, Вам нехорошо? — с участием спросила Нигяр, которая проходила мимо.— Отойди, не прикасайся ко мне.— Простите.— Иди и поддержи эту змею Хюррем. О ней заботься. Все вы заодно. — Госпожа, подумайте о сыне! — но Махидевран продолжила идти куда-то. Только в своей комнате она расплакалась. Гюльшах виновато смотрела на госпожу и не знала, как облегчить её состояние. — Опять всё повторяется. Хюррем снова беременна.— Плодовитая эта змея. — Служанка встала на колени и тихо заметила: — Госпожа, позвольте мне убить её. — Я тебе запрещаю.— Но госпожа. — Замолчи! У меня сердце не на месте. Мне не нужны новые неприятности.

Через некоторое время Матракчи и Лука пришли в Топкапы. Художника сразу же очаровал великолепный сад и не менее прекрасный дворец.

— Какие красивые цвета у дворца.— Да, это верно, Лука. Пока ты не знаешь всех наших правил, строго слушай меня и делай то, что я говорю.— Повелитель, художник Лука здесь и ждёт, когда Вы его примите, — доложил Ибрагим султану. — Вечно ты что-то выдумываешь, Паргалы. — Сулейман имел в виду портрет. Но, самодовольный, вышел в сад.

Шатёр для султана был размещён в саду; Лука подготовил всё необходимое для рисования. Услышав от стражника, что султан приближается, Лука по привычке повернулся спиной к дороге, как следовало вести себя при подходе женщин из гарема Сулеймана.

— К падишаху не стоят спиной, за это казнят, — зашептал Матракчи. — Сейчас он пройдёт, а ты склони голову. — Повелитель, позвольте Вам представить Луку, художника из Крыма, — Ибрагим указал на молодого человека. Лука поднял голову и увидел перед собой высокого, статного мужчину с серьёзным взглядом, в красивом кафтане. — Очень хорошо. Лука, моя валиде Хафса-султан тоже из Крыма. Мы любим уроженцев тех мест. Говорят, у тебя талант. Посмотрим, соответствует ли это истине.

Хюррем и Хатидже тоже направлялись в сад.

— Ибрагим-паша здесь, заодно и его увидите. До свадьбы ещё несколько месяцев. Трудно ждать, правда?— Правда. Но мы с Ибрагимом и так долго ждали. Осталось всего немного. — Мои госпожи, — Сюмбюль почтительно склонился перед обеими женщинами. — Повелитель с Ибрагимом-пашой в саду. — Тогда и мы пойдём к нему, да, Хатидже-султан? Нужно сообщить султану добрую весть. — Как интересно! — глаза главного евнуха любопытно заблестели. — Со мной не поделитесь, госпожа?

Хюррем высокомерно посмотрела на Сюмбюля, помня, что тот любит посплетничать, и молча продолжила свой путь.

Садыка всё ещё надеялась, что валиде оставит её в Топкапы.

— Госпожа, простите, я хочу Вам кое-что сказать. — Рассказывай. — Я очень опечалена, госпожа. Вы великодушны, мне не хочется покидать Вас. Мне так грустно. — Не печалься, Садыка. Ты мне очень нравишься. Но и у Хатидже-султан тебе будет хорошо. Она тоже тебя полюбит. Моя душа будет спокойна: ты будешь верна моей дочери, как и мне.

Некогда венгерская графиня привыкла к Айше Хафсе, ей нравилась спокойная Хатидже, она не желала им зла, но клятва и долг оставались для неё превыше всего.

Лука смешал краски и хотел подойти к Сулейману, чтобы рассмотреть, как лучше будет падать дневной свет на повелителя. Суровые стражники тут же преградили ему путь.

— Падишах, — с трудом подбирая нужные слова, начал художник, — я. — Не волнуйся, — понял его султан. — Можешь делать всё, что нужно для работы. — Благодарю. Надо голову левее и правое плечо вперёд. Вот так, теперь хорошо! — Лука быстро подошёл к холсту и взял кисть в руки.— Ибрагим, ты предупредил художника, что я казню его, если останусь недоволен портретом?

Ибрагим кивнул, давая взглядом понять Луке, что такова воля султана. До этого ни Паргалы, ни Насух-эфенди ничего не сказали художнику: тот и так был слишком испуганным и неуверенным в новом для него государстве, чтобы устрашать его ещё больше.

— Дорогу! — оповестил стражник.

Лука и Матракчи, по традиции, отвернулись. Хатидже и Ибрагим издалека с нежностью смотрели друг на друга.

— Хюррем, Хатидже, рад вас видеть, — Лука услышал довольный голос султана, который приподнялся с трона, увидев женщин. — Всё в порядке?— Я принесла добрую весть, повелитель. — Лука снова узнал тот самый женский голос. — Хочу Вам сама сообщить. Я жду ребёнка. Скоро родится ещё один шехзаде. — Моя Хюррем, ты не можешь представить, как я счастлив. Да хранит тебя Всевышний!

Художник не смог дальше ждать и украдкой обернулся: Сулейман поцеловал рыжеволосую женщину в голубом платке, до боли знакомую. Сомнений быть не могло: рядом с ним стояла та, кого он самоотверженно искал несколько лет и ради которой прибыл в эти незнакомые жестокие края — его любовь, Александра.

— Ты что, Лука, хочешь своей смерти? — подтолкнул его Матракчи. — Нельзя смотреть на женщин султана. — Примите мои поздравления, повелитель, — Ибрагим не был рад новости — Хюррем снова укрепляла своё положение в гареме, — но чувствовал, как счастлив его друг, и постарался разделить его радость. — Спасибо, Ибрагим. Я надеюсь, и вам с Хатидже Аллах пошлёт здоровых детей. — Пусть небеса даруют нам мальчика, — улыбнулась Хюррем. — Да будет так. Ибрагим, прикажи художнику возвращаться к себе: сегодня он не будет рисовать мой портрет. Пусть придёт потом.— Какой художник? — Хюррем почувствовала, как у неё странно отчего-то забилось сердце. Но отчего? — Ибрагим познакомился с одним художником, который будет рисовать мой портрет. Этот портрет мы разместим во дворце. — Как интересно. Может быть, он нас вдвоём нарисует? Ты не против? — Посмотрим. Сначала проверим, как он умеет рисовать.— Повелитель занят гаремом, приходите в другой раз. Что с тобой, Лука? На тебе лица нет. — Ибрагим пристально смотрел на художника. — Ничего, паша. Я много работал, не спал. — Тогда тебе надо отдохнуть. Идите. Матракчи, объясни ему, что к чему.— Кто эти женщины? — спросил Лука, когда Великий визирь уединился с Хатидже-султан для кратковременной прогулки по аллее, во время который они размышляли о предстоящей свадьбе и великолепном счастливом будущем. — Хатидже-султан, сестра повелителя и будущая жена Ибрагима-паши, а вторая — Хюррем-султан.— Хюррем?— Да, она из ваших мест, из Крыма. Дочь священника. Теперь она фаворитка великого хана султана, родила ему двух детей, скоро и третий ребёнок появится. Вот так, Лука. Судьба причудлива.

(Продолжение следует. Автор: Вера Воскресенская).

Утро было солнечным. Ибрагим приветствовал султана.Показать полностью.

— Сегодня такой ясный день, Паргалы. Давай поохотимся в лесу, вспомним нашу юность, проведённую в Манисе. — Повелитель, мне надо кое с чем разобраться. Когда я решу все вопросы, с Вашего позволения, с удовольствием к Вам присоединюсь. — Присоединись, когда решишь все свои вопросы. — Сулейман дал Великому визирю свободу в его решениях, зная, насколько ответственно Ибрагим относится к своей должности и стремится принимать справедливые решения. — Повелитель, сейчас у меня появилась одна мысль, но не знаю, что Вы на неё скажете. — Говори, Ибрагим.— Это зеркало так подчёркивает Ваш величественный образ. Что, если заказать Ваш портрет для дворца? Помните, я Вам говорил об одном художнике из Крыма? — Помню. — Если Вы позволите, то Лука напишет Ваш портрет, и мы его повесим на достойное место. — Когда-то мой предшественник, султан Мехмед-хан, поручил известному итальянскому художнику Беллини написать свой портрет. — Султан ещё раз посмотрел на зеркало и отметил, что его отражение в нём действительно великолепное. Почему бы нет? — Я не против, Паргалы. Но у меня условие: пусть Лука знает — если мне не понравится портрет, то художник будет казнён. — Я уверен, что Лука нас не подведёт.

В 1480 году венецианский живописец эпохи Ренессанса Джентиле Беллини, летописец и иллюстратор своей эпохи, написал профильный портрет султана Мехмеда Второго Фатиха. Во время своего путешествия в Османскую империю, в 1479 году, Беллини разработал новую технику портретной исторической живописи: реалистичную, строгую, мрачную, но с тщательным выписыванием деталей быта, одежды, за что получил от Фатиха почётный титул.

Современный турецкий писатель Орхан Памук в книге «Другие цвета» приводит историю двух работ Беллини «стамбульского» периода. Первая — портрет маслом султана Мехмеда Второго Фатиха (Завоевателя). По утверждению автора, в Турции этот портрет известен каждому, так как присутствует в учебниках истории, публикуется в периодических изданиях и календарях, на монетах и в глянцевых журналах. Он стал собирательным образом османского падишаха, восточного правителя.

Культ этого портрета сложился по ряду оснований. Во-первых, в исламе издавна существовал запрет на изображение человека, и османские художники того периода не могли нарисовать ничего подобного. Во-вторых, предпринятая живописцем попытка создать произведение как на основе европейских взглядов эпохи Возрождения, так и с использованием традиций османско-иранской миниатюры, вызвала к жизни творческий шедевр. Старший сын Мехмеда Второго, отравивший его и занявший престол, распорядился продать портрет отца на рынке для бедных. Этот жест Орхан Памук склонен расценивать как символический отказ его страны от художественных достижений Ренессанса, упущенную возможность развить национальную живописную традицию портрета.

Вторая работа художника — рисунок чернилами и гуашью, на которой изображён юный писарь (согласно Памуку — художник или каллиграф) перед чистым листом бумаги. Некоторые источники утверждают, что позировавший — султан Джем, который в борьбе за власть много лет подвергался преследованиям со стороны своего брата Баязида Второго. Рисунок был вывезен из империи в качестве дипломатического подарка династии Сефевидов в Тебриз. За много лет странствий по коллекциям правителей Востока картина была многократно скопирована местными художниками. В анализе рисунка, проведённом искусствоведами Бостонского Музея Изабеллы Стюарт Гарднер, он, вероятно, мог быть создан и использован как наглядное пособие для обучения художников Османской империи, образец для подражания в рисовании портретов, ранее запрещённых по религиозным соображениям.

Лука продолжал свою работу во дворце Ибрагима и Хатидже, тщательно вырисовывая на фреске черты лица какой-то златовласой девушки; он находил в них образ Александры. Снова художник погрузился в воспоминания. Тот же «их» лес и юные Лука и Александра.

— Вот здесь я построю для тебя прекрасный дом. Я выбрал самые чудесные деревья в лесу.— И пусть в доме будет несколько комнат. Одна — для нас, остальные — для наших детей. Рядом будет большой сад с птицами, много фруктовых деревьев.— А сколько у нас будет детей? — Очень много. Чем больше, тем лучше.

— Где же ты сейчас, Александра? — задумчиво спросил Лука. — Лука-эфенди, — отвлёк его Матракчи. — Ты сегодня рано пришёл. Как идут дела? — учёный осмотрел фрески. — Как видишь — работаю. — Молодец. Смотри не упади оттуда.— Не бойся, не упаду, я — не ты! — пошутил Лука.— Ты уже всё успел про меня узнать. Это крыло ангела? — с тревогой присмотрелся Насух-эфенди к фреске. Да, Ибрагим-паша точно не избежит проблем с муллой.

Через несколько минут в свой дворец пришёл Ибрагим. Он уже выполнил то, что задумал, — казнил Бонджука-агу под его молитвы о пощаде. Стражник так и не успел признаться в том, что Садыка — предательница во дворце: никто не захотел его слушать.

— Ты можешь меня научить так рисовать? — спросил Матракчи у Луки.— Ты и так большой мастер. — Нет. Миниатюры, которые я рисую, — одно дело. А это — совершенно другое. — Хорошо, попробуем! — Лука замер, заметив, что в зале появился Великий визирь. Ибрагим, довольный тем, что закончи сегодняшнее дело с Бонджуком, сделал вид, что сейчас казнит и Матракчи, засмотревшегося на фрески.— Лишишься головы, Насух-эфенди, и то не заметишь. Очень красиво. Мне не терпится увидеть роспись полностью. — Ибрагим снова почувствовал себя христианином Тео, который пришёл с матерью в церковь. — Лука, у меня для тебя есть очень важное задание. Султан Сулейман разрешил написать его портрет. Такая честь предоставляется не каждому художнику. Тебе повезло. Завтра утром, Матракчи, султан желает вас обоих видеть в своём дворце.

(Продолжение следует. Автор: Вера Воскресенская. На иллюстрации №1 — портрет Мехмеда Второго Фатиха работы Дж. Беллини, 1480 год).

— Садыка, ступай к Мустафе и пригляди за ним. — Айше Хафса хотела побыть наедине с любимой дочерью в последние дни перед её свадьбой. Хатидже почти не разлучалась с матерью, даже когда была замужем за немолодым пашой. Валиде всегда старалась находиться с дочерью, такой слабой от рождения. — Что ты мне хочешь сказать, Хатидже?Показать полностью. — Валиде, я бы хотела заранее выбрать себе помощницу в мой дворец.— Да, ты права, дочка. Чтобы обучить какую-то девушку из гарема, потребуется время, а твоя свадьба совсем скоро.— Я уже сделала выбор, но необходимо Ваше согласие. — Ты можешь взять кого захочешь, Хатидже. — Я рассчитываю на Садыку.— Что же, — валиде не понравилось желание дочери: насчёт Садыки у неё были другие планы, но и разочаровывать Хатидже она не хотела. Пришлось согласиться.

Гюльшах присоединилась к ужину в общей комнате для наложниц.

— Что-то давно мы не видим Махидевран-султан, — заметила одна из джарийе. — Говорят, она заболела?— Что ты выдумываешь? — вступилась за свою госпожу Гюльшах.— Хюррем-султан теперь тоже здесь. Из-за этого она заболела? — Не болтайте просто так. Госпожа совершенно здорова. Она снова ждёт ребёнка, поэтому и отдыхает больше. — Появится ещё один шехзаде! — заулыбались некоторые девушки, которые уже отчаялись попасть в покои повелителя, но были рады любым хорошим новостям в гареме. Гюльнихаль слышала этот разговор и поспешила всё рассказать Хюррем.

И Гюльшах, и Гюльнихаль стали жить радостями и печалями своих госпожей, разделяя их как собственные. Только Гюльшах полностью посвятила себя служению Махидевран, а Гюльнихаль ещё не теряла надежды создать свою семью, но пока такой возможности не находила.

— Госпожа, шехзаде Мустафа играет, не беспокойтесь, — доложила Садыка Махидевран. — Подойди ко мне! — Махидевран заметила, как девушка испуганно опустила голову. — Что с тобой? Ты неплохо приглядываешь за моим сыном. Этот браслет я дарю тебе. Носи его.— Благодарю. Я очень люблю шехзаде Мустафу.— Можешь удалиться. Не видела Гюльшах? Я просила принести щербет, поторопи её.

Никто не знал, скольких сил стоило Виктории притворяться послушной служанкой — ей, которая с рождения жила в богатом замке, окружённая уважением, заботой и любовью. Но Виктория стала такой только из-за желания мести убийцам её семьи; она чувствовала, что и её дни сочтены — как только она исполнит задание, то маловероятно, что останется живой. Она искренне ухаживала за шехзаде, понимая, что наследники — пока всего лишь безгрешные дети, в отличие от их султана-отца.

Михримах спала на руках Хюррем, к которой пришла Хатидже.

— Я зайду позже, если ты занята, Хюррем.— Не уходите, — Хюррем с гордостью приподняла дочь, чтобы сестра султана могла полюбоваться ею. — Михримах крепко уснула. — Какая милая у тебя девочка. Можно, я её подержу? Она будет красавицей.— Да, — Хюррем передала ребёнка Хатидже, довольная, что госпожа относится к ней и к её детям с добротой и пониманием. — И, надеюсь, будет такой же изящной, как Вы. — Я уговорила валиде: Садыка переедет в новый дворец. — Прекрасная новость. Я рада за Вас. — Хюррем облегчённо вздохнула: наконец-то эта служанка будет дальше от султана и она, Хюррем, не испачкает свои руки и душу её кровью.

Но скоро настроение Хюррем испортилось: она узнала от Гюльнихаль, что Махидевран, возможно, станет матерью ещё одного султанского наследника. Что же: опять ей придётся спорить с судьбой.

Сюмбюль давно наблюдал за Садыкой и чувствовал, что с наложницей что-то происходит. Она всё время была замкнутой, задумчивой — будто над ней навис тяжёлой груз какой-то проблемы. Но какой именно? К ней все добро относились; то, что она иногда несдержанно вела себя с некоторыми джарийе — так это нормально для гарема: каждая девушка видела соперницу в другой.

— Садыка-хатун, куда ты всё так торопишься? Что заулыбалась? Нет, забудь о покоях султана. — А что такое? Я же дала тебе бакшиш.— Ну-ка цыц! То, что валиде-султан отправляет тебя во дворец Хатидже-султан. Ты будешь её помощницей. Недовольна? Ты должна радоваться, Садыка: Хатидже-султан тебе одной оказала такую честь. Будешь служить во дворце, там нет других наложниц, не с кем будет ругаться. Может, ещё и замуж выйдешь за какого-нибудь эфенди. Разве плохая новость?— Я не хочу уезжать. Я буду наложницей султана! Останусь с ним во дворце. — И-и-и. Пустые надежды и мечты. Не можешь ты оспаривать приказ. Не хочешь увидеть своё счастье? Ладно, ступай, куда шла.

Садыка замедлила шаг: ей нужно было увидеться с Бонджуком-агой, чтобы передать ему записку для короля Лайоша.

— Бонджук-ага. — Тихо, Виктория. Подойди сюда! — Бонджук спрятался за угол коридора и увлёк за собой Садыку. — Что случилось?— Меня высылают из дворца. Я попробую что-нибудь придумать. Сегодня вечером приходи сюда и я передам тебе другое письмо. — Хорошо, я понял: мне надо сюда прийти, а ты будешь меня ждать, — Ага попытался приобнять понравившуюся ему хатун. — Ты с ума сошёл? — Садыка быстрым шагом ушла от аги.— Смотри, не опаздывай, — глядя ей вслед, стражник самодовольно усмехнулся: за всё надо расплачиваться, в том числе и за помощь. В гареме ничего не бывает просто так.

К вечеру слух о положении Махидевран дошёл и до Айше Хафсы.

— Поздравляю тебя, Махидевран. Почему же ты нам об этом не сказала? — О чём, валиде? — с недоумением спросила мать Мустафы.— Ты же ждёшь ребёнка, — улыбнулась Хатидже. — Я. — наступило тяжёлое молчание; Махидевран с гневом посмотрела на Гюльшах, валиде, Хатидже и Гюльфем с любопытством глядели на Махидевран. — Я так рада: появится ещё один мой внук. — Поздравляю, пусть Аллах даст тебе лёгкие роды. — Но ещё рано что-то утверждать, — окончательно растерялась Махидевран. — Пусть лекарь тебя осмотрит. Пока я ничего не скажу моему сыну, пока не буду уверенной. — Завтра утром лекарь Вас осмотрит, госпожа, — сказала Дайе. — Как следует отдохни, Махидевран. Утром я надеюсь услышать радостную весть. Спокойной ночи. — Айше Хафса с дочерью и Гюльфем покинули покои.— Спокойных Вам снов, валиде. — Махидевран никогда не чувствовала себя такой униженной, заведомо зная, что никакого ребёнка у неё не будет. Она была готова избить Гюльшах, которая в очередной раз оказала ей ненужную, и, более того, оскорбительную услугу. — Кто тебя об этом просил, Гюльшах? — последовала звонкая пощёчина служанке.— Госпожа, простите, но я думала, что Хюррем умрёт от зависти, услышав новость. — А если ребёнка нет? Что тогда? Хюррем будет потешаться надо мной!— Госпожа, можете не сомневаться: все признаки говорят. — Какие признаки, что ты можешь знать? Убирайся отсюда, не могу тебя видеть!

Валиде с Хатидже расположились в покоях перед тем, как разойтись по своим комнатам.

— Если у Махидевран родится сын, то всё снова станет по своим местам. — Но Махидевран, похоже, не очень верит в свою беременность. В её глазах нет надежды.— Это ничего не значит. Я всё вижу: она давно ходит грустной. Не сомневайся — на свет появится ещё один шехзаде. — Пусть поможет Всевышний. Завтра мы всё узнаем, валиде.

В своих покоях Хюррем ела с аппетитом: сладкое, мясо, супы, напитки.

— Ты столько много ешь, что с тобой?— Гюльнихаль, что же мне делать? Хочу сладкого. Сходи к Махидевран, узнай, как она.— Я не могу оставить детей. Что узнавать? Если она беременна, то беременна. — Если у неё будет сын, она станет сильнее. Всю свою власть использует против меня.

Ночью Садыка пришла к условленному месту с письмом.

— Меня отправляют во дворец Хатидже-султан.— Не беспокойся, я и до того дворца дотянусь, — развязно ответил Бонджук и повёл Садыку за угол — он надеялся получить от неё «плату» за свою рискованную помощь с передачей записок. Садыка не ожидала такого, хотя и раньше замечала, как на неё смотрит ага, который казался и другом, и помощником. — Тише, а то всем расскажу, кто ты такая.— Тогда и ты со мной умрёшь. Я не стану тебя защищать.— Думаешь, кто-то поверит простой неизвестной служанке, а не мне, столько времени служившему султану? Будешь кричать — задушу!

В коридоре Садыка пыталась отбиться от Бонджука, но ей не хватало сил. В последний момент девушке удалось выдернуть небольшой кинжал из-за пояса аги и всадить его в плечо врагу.

Сюмбюль сидел, отдыхая от утомительных гаремных будней, на кухне Шекера, но расслышал оттуда отдалённые крики. Неужели снова дерутся женщины или кто-то кого-то хочет убить? Нет никакого покоя в гареме даже к ночи.

— В такое позднее время Хюррем-султан опять хочет есть? — удивлялся повар, ничего не слыша. — Да что же такое? Перепёлки, сладости. Я бы ими мог весь гарем накормить. — Вздумал подсчитывать, сколько ест фаворитка султана? — Да что ты, Сюмбюль-ага. Но мы в последнее время из сил выбились, готовя для госпожи. — Тихо! Слышишь: кричат? Пойдём скорее.— Аллах, что же происходит? — Шекер осторожно последовал за другом. — Я не виновата, он напал на меня! — шептала Садыка, когда Сюмбюль и Шекер появились в опустевшем коридоре и увидели раненого Бонджука и девушку в полуразорванном платье. — Что же это такое, кто так тебя? — добродушный Шекер поддержал Бонджука за локоть.— Стража, скорее сюда! — крикнул Сюмбюль, сразу всё понявший. — Заприте этого ненормального в подвале.— Сюмбюль-ага, я ни в чём не виноват. Она первой на меня напала.— Не ври, Бонджук-ага! Разве такое поведение достойно мужчины? Уведите его. — Клянусь, я её не трогал!— Станешь дальше так спасать себя, будет ещё хуже. Мы всё видели. В тебя дьявол вселился, раз посягнул на женскую честь. Ты должен охранять наложниц, а что сделал? Потерял всякий стыд! — Сюмбюль-ага, можно я не пойду в комнату девушек? Не хочу, чтобы меня увидели в таком состоянии. — Садыка, ты дрожишь как напуганная газель, бедная. Шекер-ага, приготовь несчастной сироп, пусть успокоится. Пойдём к Нигяр-калфе, останешься этой ночью у неё в комнате.

Нигяр была в ночной одежде и собиралась ложиться спасть, когда Сюмбюль постучал в её двери. От неожиданности оба испугались: Нигяр оказалась перед мужчиной, пусть даже и евнухом, в неприглядном виде, Сюмбюль от смущения не знал, куда отвести взгляд. Рядом с главным евнухом, дрожа от страха, стояла Садыка.

— Что случилось? Не стыдно врываться ко мне в комнату среди ночи? — Я к тебе, думаешь, пришёл? У нас неприятности. Садыка всё расскажет. А мне нужно поговорить с Ибрагимом-пашой. Входи, Садыка, не бойся. — Хорошо, ступай, Сюмбюль. Этого следовало ожидать, Садыка. Бонджук заглядывался на тебя, да и ты с ним любезничала. Почему не была осторожной и ходила по ночам куда не следует? — Откуда я могла знать, что Бонджук такой плохой? — Садыка держалась за руку, которая заболела после её схватки с агой.— Надо было знать, я тебя предупреждала. Если бы не Сюмбюль-ага, тебя не только бы обесчестили, но и выгнали из дворца. Куда бы ты пошла? Страдала бы до конца жизни, как те несчастные в порту, которые не имеют своего дома и семьи. — Что теперь со мной будет? Меня накажут?— Ты должна молиться, чтобы не узнала валиде-султан. Тогда не только Бонджука, но и тебя накажут. Ну всё, не надо плакать. Вытри слёзы и отдохни. Может, никто и не узнает. — Спасибо тебе за всё, ты очень хорошая. — Садыка искренне взяла Нигяр за руку. Она умела ценить тех, кто ей помогал, но долг был для бывшей венгерской графини был превыше всего и всех её чувств. Нигяр осторожно освободила свою руку — она никогда не имела подруг и не хотела к кому-либо привязываться, чтобы потом не получать лишние разочарования: несколько лет службы в гареме научили её тому, что женской дружбы не может быть при тех условиях, в которых она жила. Ни дружбы, ни доверия — разве что только понимание и иногда — сочувствие.

Спустя несколько минут Великий визирь узнал о произошедшем в гареме нарушении правил и распорядился утром казнить Бонджука-агу — в назидание другим стражникам. К тому же, он не хотел, чтобы ага что-то нехорошее рассказал другим о Садыке, будущей невесте его друга Матракчи.

— Эта девушка переедет с моей будущей женой в новый дворец. Я не хочу расстраивать Хатидже-султан. Предупреди всех, Сюмбюль-ага, чтобы молчали о случившемся.

(Продолжение следует. Автор: Вера Воскресенская).

152. [Подробнее: часть 140]

Показать полностью. Воспоминания Луки об Александре

Лука продолжал работу в будущем дворце Ибрагима. Со всем своим трудолюбием художник расписывал стены здания, продолжая немного удивляться про себя: как османский паша решился на изображение людей и христианских святых в своём доме? Во дворце никого не было, и Лука мог спокойно глядеть на портрет Александры, нарисованный им во время переправы из Кафы в столицу Османской империи. С портрета на него смотрели светлые глаза возлюбленной.

— Где же ты, Александра? — спрашивал Лука у тишины и снова погружался в работу. С того времени, как он услышал голос незнакомой Хюррем-султан, никак не мог забыть его. Чужая речь, но было в ней что-то необъяснимо-родное.

Мастер своего дела, изучивший правила древней византийской фресковой живописи, Лука задумчиво перемешивал раствор, наносил левка́с на стены. Многодневный труд, во время которого можно погрузиться в свои воспоминания и мечты.

Солнечный летний день. Лес. Ароматы трав и цветов. Пение птиц и весёлый смех. Чувство полной свободы, единения с природой и радостной надежды на долгое, счастливое будущее.

— Оставь, вдруг кто нас увидит? — беззаботная весёлая девушка скромно опустила взгляд, одновременно и стесняясь, и радуясь новым для неё чувствам первой полудетской любви. — Пусть видят, — улыбнулся юноша. — Всем известно, что ты моя невеста. — Отец рассердится, если мы не вовремя придём в церковь. — А почему отец не может начать воскресную службу без тебя? — Потому что тогда о дочери священника соседи будут говорить плохое. — Мы успеем на службу. Идём, я хочу тебе кое-что показать, — за спиной Лука спрятал недавно сорванные полевые цветки.— Нет, завтра покажешь.— Александра, ты меня любишь? — Очень-очень люблю! — девушка, засмеявшись, убежала.

Это были дни, годы, которые Лука никогда не сможет забыть. Тогда над всем царствовала свобода, жизнь. Любящие, добрые родители Александры были готовы принять его в свою семью. И всё это отняли за один день. Словно замазали яркие цвета тем самым левкасом, который художник сейчас держал в руке. Остались лишь воспоминания, постоянное чувство страха, память о смерти и её нависшее предчувствие. И единственная надежда — найти свою любимую. Иначе зачем продолжать жить без половины своей души?

— Лука, — неслышно вошедший во дворец Матракчи внимательно посмотрел на художника. — Не волнуйся, Насух-эфенди. Краски почти готовы. — Опять ты замечтался, и, похоже, совсем забыл о красках. С тобой точно что-то происходит. Может, ты потерял голову?— Как потерял? Я вижу тебя, разговариваю, голова же есть.— «Потерять голову» ещё означает «влюбиться», понимаешь? Всё ясно, я неосторожно тронул твою рану. — А ты был когда-нибудь влюблён, Насух-эфенди?— А что: по-твоему, у меня вместо сердца камень? Я влюблённого даже в темноте отличу. — Я потерял её, — впервые Лука заговорил на новых землях с кем-то о чувствах к Александре. — Ищу её и не могу отыскать. Она пропала. Правильно я сказал — «пропала»? — Правильно, Лука, — вздохнул Матракчи и вспомнил Садыку. — Теперь мне всё ясно: её ты искал, ту женщину с портрета; говорил, что её взяли в плен? — Всё. — Лука решил закончить разговор, который ещё больше беспокоил его душу. — Ибрагим-паша видел мои рисунки? — Вот как. Всё понятно. Нам лучше сменить тему. Что же, паша видел. Он доволен. Хочешь что-нибудь ему передать? А то я сегодня увижу пашу.— Да нет. — Ладно. Такой цвет выбрал для фрески?— Мне нравится этот цвет. — Хорошо. А теперь давай обедать. У тебя ещё много работы впереди, нужны силы и терпение.

Рынок в Османской империи — основной источник для свежих новостей, слухов, задумок. Вечером Матракчи и Ибрагим гуляли по нему в сопровождении охранников Великого визиря, переодетых в торговцев.

— Понимаешь, она. — Что она? — Ибрагим догадывался, о ком Насух снова будет говорить.— Я очень тоскую по Виктории, — смущённо ответил учёный. — Она мне даже снится.— Эта девушка не Виктория, а Садыка.— Я её полюбил Викторией, такой она для меня и остаётся. На тебя моя надежда, паша. Устрой свидание. — Это очень сложно, Матракчи. Ты хочешь увидиться с ней во дворце? Как такое возможно? Тебя же казнят — на женщин из гарема нельзя смотреть. — Нашёл, чем напугать. Я готов умереть за любовь. — Постой, куда ты спешишь? После моей свадьбы Садыка должна переехать в новый дворец. Вот там и увидитесь, сможете поговорить. — Паша! — засиял Матракчи. — Клянусь, если бы ты подарил мне весь мир, я не был бы так счастлив! Позволь мне поцеловать твою руку! — Насух уже схватил визиря за рукав.— Что ты делаешь? Перестань! — Ибрагим оглянулся: он же пришёл на рынок как богатый купец, а не Великий визирь. — Люди уже обратили на нас внимание. Ладно, я пошёл, семья меня ждёт. — Ибрагим имел в виду отца и брата. — Оставайся с миром.

В эти дни все были вдохновлёнными, молодыми — Матракчи, Ибрагим, Лука; каждому казалось, что они любят и любимы, и так будет продолжаться до самой смерти каждого из них.

(Продолжение следует. Автор: Вера Воскресенская).

«Каждый видит, каким ты кажешься, мало кто чувствует, каков ты есть» (Никколо́ Макиавелли).Показать полностью.

Ибрагим привык проводить вечера и ночи в раздумьях, воспоминаниях, планах. Его верными помощниками в такие часы были «Божественная комедия» Данте Алигьери (тогда ещё просто «Комедия») и трактат «Государь» Никколо Макиавелли. Эти два великих флорентийца были путеводными звёздами, на которые ориентировался выходец из Парги. Паргалы почти каждую ночь раскрывал страницы этих книг и погружался в мир, в котором он чувствовал полную свободу. «Божественная комедия» была для него пищей духовной, «Государь» — рациональной дорогой к поддержанию османской власти. Флорентийский мыслитель Никколо Макиавелли закончил работу над своим трактатом в 1513 году, и Ибрагим имел возможность читать труд уже к середине 1520-х годов, так как в совершенстве знал итальянский язык, и ему не нужны были переводы, которых ждали до 1532 года — даты первой полной публикации трактата. В те времена Италия жила в «интересные времена» правления чумы, войны, переворотов. Впрочем, как и Османская империя. Кроме активной политической деятельности Ибрагим, как и Макиавелли, занимался жизнью созерцательной, теоретической. «История делается грязными руками» — оба понимали это.

Каких же государственных идей, согласно Макиавелли, придерживался Ибрагим?

Днём Ибрагим и Сулейман стали иногда выходить на рынок в одежде небогатых торговцев, чтобы узнать, какие речи ведёт о новом султане и его правлении народ. Как художнику, когда он рисует пейзаж, надо спуститься в долину, чтобы охватить взглядом холмы и горы, и подняться на гору, чтобы охватить взглядом долину, так и для того, чтобы постигнуть сущность народа, надо быть государем, а чтобы постигнуть природу государей, надо принадлежать к народу.

Все государства, обладавшие или обладающие властью над людьми, были либо республики, либо государства, унаследованные или новые, управляемые единовластно. Новые государства разделялись на те, где подданные привыкли повиноваться государям, и те, где они жили свободно; государства приобретались либо своим, либо чужим оружием, милостью судьбы или доблестью.

Наследному государю, чьи подданные успели сжиться с правящим домом, гораздо легче удержать власть, нежели новому, ибо для этого ему достаточно не преступать обычая предков и без поспешности применяться к новым обстоятельствам. При таком образе действий даже посредственный правитель не утратит власти, если только не будет свергнут особо могущественной и грозной силой, но и в этом случае он отвоюет власть при первой же неудаче завоевателя. У государя, унаследовавшего власть, меньше причин и меньше необходимости притеснять подданных, почему они и платят ему большей любовью, и если он не обнаруживает чрезмерных пороков, вызывающих ненависть, то закономерно пользуется благорасположением граждан. Давнее и преемственное правление заставляет забыть о бывших некогда переворотах и вызвавших их причинах, тогда как всякая перемена прокладывает путь другим переменам.

Если завоёванная страна отличается от унаследованной по языку, обычаям и порядкам, то тут удержать власть очень трудно, тут требуется и большая удача, и большое искусство. И одно из самых верных и прямых средств для этого — переселиться туда на жительство. Такая мера упрочит и обезопасит завоевание — именно так поступил с Грецией предыдущий турецкий султан, который, как бы ни старался, не удержал бы Грецию в своей власти, если бы не перенёс туда свою столицу. Ибо, только живя в стране, можно заметить начинающуюся смуту и своевременно её пресечь, иначе узнаешь о ней тогда, когда она зайдёт так далеко, что поздно будет принимать меры.

Османы переправились в Европу в 1357 году и постепенно захватили весь Балканский полуостров, который Макиавелли назвал Грецией. Другое отличное средство — учредить в одном-двух местах колонии, связующие новые земли с государством завоевателя. Людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое зло человек может отомстить, а за большое — не может. В чужой по обычаям и языку стране завоевателю следует сделаться главой и защитником более слабых соседей и постараться ослабить сильных, а кроме того, следить за тем, чтобы в страну не проник чужеземный правитель, не уступающий ему силой. Порядок вещей таков, что, когда могущественный государь входит в страну, менее сильные государства примыкают к нему — обычно из зависти к тем, кто превосходит их силой — так что ему нет надобности склонять их в свою пользу, ибо они сами охотно присоединятся к созданному им государству. Римляне, завоёвывая страну, соблюдали все названные правила: учреждали колонии, покровительствовали слабым, не давая им войти в силу; обуздывали сильных и принимали меры к тому, чтобы в страну не проникло влияние могущественных чужеземцев. Римляне поступали так, как надлежит поступать всем мудрым правителям: думали не только о сегодняшнем дне, но и о завтрашнем, и старались всеми силами предотвратить возможные беды, что нетрудно сделать, если вовремя принять необходимые меры, но если дожидаться, пока беда грянет, то никакие меры не помогут, ибо недуг станет неизлечим. Если своевременно обнаружить зарождающийся недуг, что дано лишь мудрым правителям, то избавиться от него нетрудно, но если он запущен так, что всякому виден, то никакое снадобье уже не поможет. Страсть к завоеваниям — дело естественное и обычное; и тех, кто учитывает свои возможности, все одобрят и никто не осудит; но достойную осуждения ошибку совершает тот, кто не учитывает своих возможностей и стремится к завоеваниям какой угодно ценой. Нельзя попустительствовать беспорядку ради того, чтобы избежать войны, ибо войны не избежать, а преимущество в войне утратишь. Горе тому, кто умножает чужое могущество, ибо оно добывается умением или силой, а оба эти достоинства не вызывают доверия у того, кому могущество достаётся.

Все единовластно управляемые государства разделяются на те, где государь правит в окружении слуг, которые милостью и соизволением его поставлены на высшие должности и помогают ему управлять государством, и те, где государь правит в окружении баронов, властвующих не милостью государя, но в силу древности рода. Турецкая монархия повинуется одному властелину; все прочие в государстве — его слуги; страна поделена на округи — санджаки, куда султан назначает наместников, которых меняет и переставляет, как ему вздумается. приближённые султана — его рабы, и так как они всем обязаны его милостям, то подкупить их труднее, но и от подкупленных от них было бы мало толку, ибо по указанной причине они не могут увлечь за собой народ. Следовательно, тот, кто нападет на султана, должен быть готов к тому, что встретит единодушный отпор, и рассчитывать более на свои силы, чем на чужие раздоры. Но если победа над султаном одержана и войско его разбито в открытом бою, завоевателю некого более опасаться, кроме кровной родни султана. Если же и эта истреблена, то можно никого не бояться, так как никто другой не может увлечь за собой подданных; и как до победы не следовало надеяться на поддержку народа, так после победы не следует его опасаться.

Если завоёванное государство с незапамятных времён живёт свободно и имеет свои законы, то есть три способа его удержать. Первый — разрушить; второй — переселиться туда на жительство; третий — предоставить гражданам право жить по своим законам, при этом обложив их данью и вверив правление небольшому числу лиц, которые ручались бы за дружественность государю. Эти доверенные лица будут поддерживать государя, зная, что им поставлены у власти и сильны только его дружбой и мощью. Если не хочешь подвергать разрушению город, привыкший жить свободно, то легче всего удержать его при посредстве его же граждан, чем каким-либо другим способом. Нет способа надёжно овладеть городом иначе, как подвергнув его разрушению. Кто захватит город, с давних пор пользующийся свободой, и пощадит его, того город не пощадит. Там всегда отыщется повод для мятежа во имя свободы и старых порядков, которых не заставят забыть ни время, ни благодеяния новой власти. Что ни делай, как ни старайся, но если не разъединить и не рассеять жителей города, они никогда не забудут ни прежней свободы, ни прежних порядков и при первом удобном случае попытаются их возродить. Но если город или страна привыкли стоять под властью государя, а род его истребили, то жители города не так-то легко возьмутся за оружие, ибо, с одной стороны, привыкнув повиноваться, с другой — не имея старого государя, они не сумеют ни договориться об избрании нового, ни жить свободно. Так что у завоевателя будет достаточно времени, чтобы расположить их к себе и тем обеспечить себе безопасность. Если государь заслужил признание подданных и устранил завистников, то он на долгое время обретает могущество, покой, почести и счастье. Войско, которым государь защищает свою страну, бывает собственным, союзническим, наемным или смешанным. Моисей, Кир, Ромул и Тезей, будь они безоружны, не могли бы добиться длительного соблюдения данных ими законов. Великих трудов стоит завоевать власть и малых — её удержать.

Если государь пришёл к власти с помощью народа, он должен стараться удержать его дружбу, что совсем не трудно, ибо народ требует только, чтобы его не угнетали. Но если государя привела к власти знать наперекор народу, то первый его долг — заручиться дружбой народа, что опять-таки нетрудно сделать, если взять народ под свою защиту. Люди же таковы, что, видя добро со стороны тех, от кого ждали зла, особенно привязываются к благодетелям, поэтому народ ещё больше расположится к государю, чем если бы сам привел его к власти. Если в народе ищет опоры государь, который не просит, а приказывает, к тому же бесстрашен, не падает духом в несчастье, не упускает нужных приготовлений для обороны и умеет распоряжениями своими и мужеством вселить бодрость в тех, кто его окружает, он никогда не обманется в народе и убедится в прочности подобной опоры. Мудрому государю надлежит принять меры к тому, чтобы граждане всегда и при любых обстоятельствах имели потребность в государе и в государстве, — только тогда он сможет положиться на их верность. Мудрый государь должен не предаваться в мирное время праздности, ибо все его труды окупятся, когда настанут тяжёлые времена, и тогда, если судьба захочет его сокрушить, он сумеет выстоять под её напором. Новый государь не должен быть легковерен, мнителен и скор на расправу, во всех своих действиях он должен быть сдержан, осмотрителен и милостив, так чтобы излишняя доверчивость не обернулась неосторожностью, а излишняя недоверчивость не озлобила подданных. По этому поводу может возникнуть спор, что лучше: чтобы государя любили или чтобы его боялись. Говорят, что лучше всего, когда боятся и любят одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если приходится выбирать, то надёжнее выбрать страх. Ибо о людях в целом можно сказать, что они неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману, что их отпугивает опасность и влечёт нажива: пока ты делаешь добро, они твои всей душой, обещают ничего для тебя не щадить: ни крови, ни жизни, ни детей, ни имущества, но когда у тебя явится в них нужда, они тотчас от тебя отвернуться.

Лев боится капканов, а лиса — волков, следовательно, надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков. Тот, кто всегда подобен льву, может не заметить капкана. Надо являться в глазах людей сострадательным, верным слову, милостивым, искренним, благочестивым — и быть таковым в самом деле, но внутренне надо сохранить готовность проявить и противоположные качества, если это окажется необходимо. Поэтому в душе государь всегда должен быть готов к тому, чтобы переменить направление, если события примут другой оборот или в другую сторону задует ветер фортуны, то есть, по возможности не удаляться от добра, но при надобности не чураться и зла.

По форме правления государства делятся на республики и монархии. Макиавелли описывал три формы прихода к власти: сила оружия, удача и добродетель. Поскольку удача не во власти человека, Макиавелли останавливал своё внимание на силе оружия и добродетели, отмечая, что одно дополняет другое. «Вооружённые проповедники побеждают». Макиавелли подчёркивал, что государь иногда должен уподобляться животным, из которых он выделял лису и льва. Лишение власти происходит вследствие лишения внешней силы или народного презрения, если государь обнаруживал явные пороки или нарушал «образ жизни» той страны, которой правит.

Из добродетелей Макиавелли вслед за Аристотелем выделял щедрость, милосердие, благоразумие и гуманность. Добродетель он ценил как репутацию, которая позволяет избежать ненависти и презрения за постыдные поступки.

Единство страны образуют язык, нравы и обычаи. При описании внутренней структуры общества Макиавелли разделял народ и грандов. Мудрый государь правит, балансируя между теми и другими.

Источником своих знаний Макиавелли называл опыт, из которого он выводил «общие правила». Опыт управления государь должен черпать из истории и в конце трактата отметил низкую природу людей, замечая, что они в массе своей неблагодарны, непостоянны, лживы и боязливы.

(Продолжение следует. Автор: Вера Воскресенская. В главу включены фрагменты из трактата Никколо Макиавелли «Государь»).