«Они все время меня пытаются либо придурком назвать, либо преступником»

— Ты сейчас где находишься? — В родном селе, где родился. Это Кетово, Курганская область. 5000 человек.

— Что такое жизнь в селе?

— Жизнь в селе — ну, это … [капец], это не Москва. Сидишь на диване — и все. Тут не меняется ничего изо дня в день: ты можешь выйти за сигаретами в 10 вечера или в 10 утра, все будет одинаково. В Москве ты вышел на улицу, а там или праздник какой-нибудь, или карнавал, то бабки, то коммунисты, а тут ничего нет. Потому я и свалил в Москву в свое время. Но сейчас вот все равно здесь — потому что деньги кончились.

— Ждешь, пока искусство гонорары принесет?

— Искусство мне денег не приносит. Вообще ни копейки не принесло за все время, пока я им занимаюсь, за 2 года. Даже с выставки, которая у меня была на Кузнецком Мосту в сентябре DIY-проект художника, который называет себя Летов Ко. , я вообще ничего себе в карман не взял, потому что там вход был за сигареты. Но к весне деньги-то у меня всегда появляются — такая неплохая сумма, на которую можно в Москве потусоваться.

— Откуда они появляются, если не секрет?— Про это лучше не говорить.

— Почки на ветках распускаются, деньги у Глеба появляются. — Да, хороший, кстати, слоган для предвыборной кампании.

— Ну вот победа фильма про тебя «Мальчик, который…» в конкурсе «Радио Свобода» сделала тебя заметным персонажем на федеральном уровне. А с чего началась твоя слава?

— С художественной акции в поддержку Павленского. Дело было как. За Павленским я начал следить после акции «Угроза» в ноябре 2015 года (когда он поджег двери здания ФСБ на Лубянской площади. — Прим. ред.). Думаю, многие тоже после этого о нем и узнали — как о человеке, который не боится. И я решил поддержать его каким-то образом — придумал зашить себе рот. Замутил транспарант, вышел на площадь в Кургане. Не было даже людей, которые могли бы это задокументировать, — я тогда еще не понимал, что такие моменты продумывать надо. Было мне тогда 16. Постоял рядом с торговым центром, и мусора меня скрутили — и в дурдом!

— А рот ты зашивал по-настоящему?

— Да, иголкой и ниткой протыкал. Это, кстати говоря, не особо больно — это как пирсинг делать, знаешь. Губы же себе прокалывают, вот и я проколол — только в 8 местах. Причем по трезвяне абсолютно.

— Что в психушке было?

— В психушке дерьмово было. Сначала сидел в палате особого надзора. Там половина дедов ну просто овощи, их кормить надо было и говно выносить, а вторая половина — бесноватые, которые постоянно прыгали, по столу колотили. А потом меня перевели к военкоматчикам — это которые от армии бегают; они меня узнали, давай мне руки жать и греть стали — сигаретами там, в «ВКонтакте» войти давали. Вот я, кстати, интервью «Радио Свобода» так и давал — с телефона военкоматчика одного.

— Тебя-то самого в армию почему не забрали?— А потому, что я в первый раз закичился до того, как акцию сделать, — то есть я до этого еще лежал в дурдоме. Я приперся в военкомат с крестом и начал этих докторов всех крестить, насвай предлагать психиатру. Меня на Смирнова, 7, отправили — там курганская дурка. Я пролежал 2 недели, и меня комиссовали. Не нужен такой человек российской армии, ну и это хорошо. Перед дагестанцами пусть сами прогибаются и на бутылку садятся.

— Расскажи про твою вторую акцию, когда ты голым валялся на стекле в Челябинске.

— Она символизировала то, как люди относятся к другим: они как осколки, на которых я лежал, как лезвия. Каждая деталь символизировала свое, то есть гвозди — мусоров, осколки — людей непонимающих, а лезвия — СМИ. Я приперся в Челябинск на главную их улицу, которую они Арбатом называют, хотя это далеко не Арбат. Высыпал стекло, лезвия, разделся догола и лег.

— Что прохожие говорили?— Что-то типа «Ой, сумасшедший». Но они же все время меня пытаются либо придурком назвать, либо преступником, либо фриком из инстаграма. Они понимать не хотят — ну, большинство людей. Потом кто-то просто вызвал мусоров, меня отвезли в общественный сортир, чтобы с глаз убрать, административку оформили, на учет поставили до 18 лет. Такие дела. К сожалению, акция была не замечена крупными изданиями — только «Открыткой» («Открытой Россией». — Прим. ред.), и то она мельком написала.

— То есть в Челябинске ты уже без привязки к Павленскому выступал — как самостоятельный художник?— Да, сам. И знаешь, какой еще момент очень меня волнует: большинство изданий, когда про меня пишут, пишут «активист», а активист — это не то. Это Ильдар Дадин или Владимир Ионов, который с плакатом «Путин — враг России» на Красной площади стоит (пенсионер, участник «Солидарности», проводивший одиночные пикеты, которого судили за нарушение правил о проведении митингов. — Прим. ред.), а я — художник. Это большая разница на самом деле, и многие не понимают. Никакой я не активист.

— А кроме акционизма какое-то еще искусство возможно в современном мире?

— Возможно. Я сам делаю инсталляции, на холстах маслом пишу. Кто-то, может быть, на холсте напишет что-то с суперхорошим смыслом — например, Путина со свастикой на лбу, как у Чарли Мэнсона, — и это тоже будет круто. А вот когда рисуют натюрморты и говорят, что это, мол, красиво, — это совсем не то.

— Но ты и дальше планируешь членовредительством заниматься? Тебе не кажется, что это выглядит несколько вторично по отношению к тому же Павленскому?

— Ну нет, почему. В России, по сути дела, остался только я. Павленский уехал, сейчас только Катрин Ненашева и я. Но что она делает? В очках виртуальной реальности по улицам ходит — и все. По мне, это тускло.