"Благословите женщину" (2004): фильм vs книга

Но неожиданно получила от просмотра гораздо больше, чем ожидала. Как ни странно, фильм очень удачно оттенил и углубил книгу. В первую очередь, за счет линии Шунечки, Александра Ивановича Ларичева. В книге он предстает жестким, эгоистичным человеком, загоняющим жену в жесткие же рамки. И еще кажется, что он ставит собственное удобство во главу угла, всех вынуждает с собой считаться. Вот только ощущения "всех уважать себя заставил и лучше выдумать не мог" описание не оставляет.

Вот встретил взрослый сложившийся мужчина, военный, красный командир, на море юную деву, прекрасную как русалка. Сразу поцеловал и сообщил, что она теперь его, через два месяца вернется и женится.

По нынешним меркам уже не вполне понятно. Приходиться уговаривать себя, что раньше были другие времена, иные нравы, люди проще находили друг друга. Например, сама я примерно в то время, когда была написана книга, так нашла себе лучшую подругу. Меня привезли к бабушке, я вышла во двор, увидала там девочку. Подошла к ней и сказала: "Девочка, как тебя зовут? Давай дружить?" До сих пор дружим. А в книге описывается и вовсе другая эпоха. Возможно, тогда в людях дольше сохранялась детская искренность с непосредственностью? Поэтому и замуж можно было выйти, как пятилетние девочки договорились дружить?

Ладно, поцеловал и обещал вернуться. Вернулся:"-- Я за тобой. Все дела устроил, поженимся, поедем.Только потом она узнала, что "все дела" -- это был развод с женой. У него, оказывается, была жена. Жена и сын. Развелся, оставил жене квартиру, все имущество, получил новое назначение -- и сюда. -- Будем жить в глуши. Тебя это не пугает?"

Верочка, конечно же, не испугалась. А вообще, было чего. Вот первый день по приезду в "семейное гнездо":

"Первая размолвка была в первый же день совместной жизни, когда они приехали в барачный поселок, где предстояло им жить. Бараки были дощатые, грубо сколоченные, нерадиво обмазанные глиной, и стояли они в голой степи, и гулял вокруг них ветер. Один из бараков -- двухкомнатный, с террасой -- назывался "виллой" и предназначался Ларичевым. Предшественник Ларичева, ныне демобилизованный по состоянию здоровья, жил в этой "вилле" бобылем, хозяйством не обзаводился, и домик очень был непригляден: стены голые, занозистые, ничем не обшитые, не оклеенные, всюду торчат гвозди, в углах --паутина. Из мебели -- две койки, две табуретки, один стол и один гардероб. Когда входили в комнату, гардероб шатался. В первый же день Ларичев ушел по своим делам, а Вера осталась дома. За что взяться, с чего начать? Неразобранные чемоданы паслись посреди пола. Раскрыла гардероб -- оттуда запахло мышами. На полках -- огрызки хлеба, ржавая высохшая селедка, грязные носки. Мышей она не боялась, но ими брезговала -- дома у них мышей не водилось. Морщась, она собрала мусор, понесла во двор -- авось помойка там найдется. И в самом деле, помойка там была, и очень обширная, давно перешагнувшая за свои естественные границы, увенчанная трехногим стулом. В помойке рылся мрачного облика пестрый пес. Завидев Веру, он зарычал, поджал хвост и отошел в сторону. Она выбросила сор; пес его обнюхал, не нашел ничего достойного внимания и возвратился к своим занятиям. Отсюда, со двора, был виден весь поселок -- не маленький, но крайне угрюмый: ни зелени, ни цветка, одни веревки с полоскавшимся бельем; на ветру кальсоны обнимались с рубахами, простирая рукава и штанины. Одно-единственное, сколько видно кругом, дерево стояло во дворе "виллы", черствое, высохшее, как стручок. Толстая женщина на соседнем крыльце бесцеремонно разглядывала Веру из-под ладони, на робкую Верину улыбку не ответила, повернула к ней широкую плоскую спину и ушла в дом. Что делать?Вера тоже ушла в дом. Поселок ей не понравился. Мысль о хозяйствовании на новом месте пугала. "Вот придет Шунечка, -- решила она, -- вместе обсудим". А пока что поплакала, вспомнила мать, родную хату, море. До чего же там светло, весело! Среди дня пришел Александр Иванович. Снял гимнастерку, звучно помылся в сенях, вытирался свистя (свист означал у него хорошее настроение) и, свежий и бодрый, скрипя сапогами, вошел к ней. Она сидела в душевном угнетении на одной из коек и расширяла пальцем дырку в казенном одеяле. Шунечка поцеловал ее свежими, твердыми губами и сказал бодренько: -- А ну-ка, жена, подавай обед. -- Обед? Какой обед? -- А что, нет у тебя обеда? -- Нет. А как я могла его приготовить? Из чего? Ни продуктов, ни посуды. Она говорила полузапальчиво-полуробко, сознавая свою правоту, но боясь мужниного гнева. Но Шунечка не сердился. Он просто и спокойно сел за стол и ее пригласил жестом: -- Сядь-ка, поговорим. Она села, ощипывая юбку. -- Послушай, Верочка. Ты еще молода, неопытна, жила в семье на всем готовом. Я тебя не осуждаю, я хочу тебе добра и только добра. Что-то было знакомое в его интонации. Так говорят, играя голосом, опытные актеры на амплуа "благородных отцов". -- . Повторяю: хочу тебе только добра. Выслушай меня внимательно и постарайся запомнить то, что я скажу. Постараешься? -- Да. -- Так вот, послушай. Мы с тобой муж и жена. У каждого из нас есть права и есть обязанности. Моя обязанность -- служить, приносить домой деньги. Твоя обязанность -- вести дом. И не как-нибудь вести, а с вьдумкой, с инициативой. Чего-то нет? Придумай, где взять! И не обращайся ко мне с пустяками. Я, мужчина, выше этого. Ясно? -- Ясно. -- Дальше. У каждого из нас есть права. Мое право, придя домой со службы, где, поверь, я не в бирюльки играю, увидеть веселое лицо жены, без следов слез. А сегодня. признавайся: плакала? -- Да. -- Это дело твое. Но учти: следов слез на твоем лице видеть я не согласен. Плачь где хочешь и сколько хочешь, но к моему приходу ты должна быть умыта, свежа, весела. Понятно? -- Понятно. -- Приличия существуют и в семейной жизни. Терпеть не могу баб, которые одеваются только в гости, а дома ходят распустехами. Он как-то очень уж брезгливо помрачнел. Видно, эта тема задевала в нем что-то личное. -- Шунечка, я не буду. -- Еще не все. Мое право, право мужа, придя домой, сесть за стол и пообедать. Обед в доме должен быть каждый день. Не мое дело, из чего ты этот обед сваришь. Я неприхотлив. Для меня важно, чтобы все было подано с улыбкой, весело. Чтобы на столе была чистая скатерть. Никаких клеенок! И чтобы первое и второе подавали мне не на одной тарелке, а на разных. Чтобы у моего прибора лежала салфетка лучше в кольце. Усвоила? -- Усвоила. -- И еще. Я хочу, чтобы в моем доме было красиво. Чтобы каждая вазочка, каждая пепельница была поставлена с любовью, со вкусом. Нет вкуса? Развей! Я хочу, чтобы, когда я приведу гостя, моя жена приняла его радушно. Чтобы в доме было всегда чем угостить -- ну там варенье, соленье, печенье, -- в это я не вдаюсь. Я хочу, чтобы люди говорили: "Как хорошо у Ларичевых!" Вот чего я хочу. Это мое право. Поняла? -- Поняла, -- сказала Верочка, вдруг развеселившись. Я только одного не поняла. Ты говоришь: у каждого из нас свои обязанности и свои права. Мои обязанности ты перечислил. А где же мои права? -- У тебя одно право: быть любимой. Или тебе этого мало?"

В таких случаях бывает тяжеловато удержаться от избыточного цитирования, увы. Но вот последняя цитата, на которой полностью складывается читательское впечатление:

"И вот среди всех этих нагромождений еще одно: Вера почувствовала себя не совсем здоровой. В чем дело -- ей сразу же стало ясно; сказывалось ее нежеманное, полудеревенское воспитание, где вещи назывались своими именами, и дети уже с малых лет знали что к чему. Новость ее не обрадовала, скорее смутила: и так уже слишком тесно было у нее в душе. Но вскоре она к ней привыкла и даже начала прикидывать: здесь станет кроватка, купать буду за занавеской, воду греть -- в большом тазу, окно придется замазать. Ребенок в воображении был мальчиком -- беленьким, с горчичными глазами. В общем, она его приняла, ждала даже с некоторым волнением. Оставалось сказать мужу, это почему-то ее останавливало, как он отнесется -- было неясно; обожаемый Шунечка был для нее во многом еще загадкой. Боялась ему сказать, как, например, в школе боялась бы признаться учителю в разбитом (пусть по нечаянности!) стекле. Наконец решилась. Однажды вечером, теребя кромкускатерти. -- Шунечка, я давно хотела тебе сказать. И замолчала. Продолжать не надо было: он все понял. Он смотрел на нее холодным, желтым взглядом красивых глаз. Чужой, посторонний, красивый человек. -- Я тебя слушаю, -- сказал человек. -- Я. Одним словом, у меня будет. И замолчала. -- Все ясно, -- сказал Александр Иванович и усмехнулся. -- Но у тебя не будет. -- Как не будет? Она удивилась, но не очень. Шунечкино всемогущество в ее представлении было безгранично. Он мог запросто отменить, скажем, закон природы. -- Очень просто. Не будет. Мы не можем себе этого позволить. Я -- солдат. Жизнь кочевая, сегодня здесь, завтра там. А о международном положении ты забыла? В любую минуту может вспыхнуть война. Тут не до пеленок. Про войну, возможную, Верочка знала, но как-то не очень в нее верила, как большинство людей, зная, не верит в свою неизбежную смерть. -- А как же другие? -- позволила она себе вопрос. -- "Другие" мне не указ. Если "другие" глупы, это не значит, что я должен быть глуп. Вера молчала. -- Один раз я уже позволил себе такую глупость. Довольно. "Глупость" эта была -- сын, живший с матерью где-то в неопределенности; на сына Ларичев выплачивал алименты. -- Ты как будто не согласна со мной? А ну-ка смотри сюда. Он взял Веру за подбородок. По щеке у нее катилась слеза -- одна-единственная, но такая тяжелая, что, казалось, должнабыла стукнуть, упав на пол. -- Экая глупышка, -- сказал он, насильно приподняв ее клонящееся лицо.-- Разве тебе меня мало? Тебе нужен кто-нибудь, кроме меня?"

И по мере чтения это впечатление только усугубляется. Вот у него все примерно такое, у этого Шунечки. Даже не хочется вспоминать, как он собственного сына в интернат для сирот загнал, отговорившись, что мальчику нужна дисциплина, а не бабьи нежности с котиками!

В фильме из него, что называется, "сделали человека". Книга полностью сосредоточена на Верочке, все показывается только через нее. В фильме же Верочкины будни пустили мозаикой отдельных кадров, а повседневность Ларичева показали подробно и последовательно. И он внезапно оказался не эгоистом, эксплуатирующим наивную девушку, а мужиком, у которого мир четко поделен на мужской и женский. И если дело женщины - вести дом и обеспечивать уют, то дело мужчины - ограждать женщину от столкновения с жесткими и безжалостными реалиями мира мужского. В мире Ларичева гремят репрессии, доносительство, интриги и кадровые перестановки, не считая проблем более глобальных, вроде надвигающейся войны. И от всего этого он ограждает Верочку, так что она может печь пироги-утопленники, тесто на которые доходит под водой, постепенно всплывая белым облаком. А страсти, бушующие во внешнем мире, доносятся до нее лишь отзвуками, пугающим шумом, источника и смысла которого она не знает и не понимает. Эпизод с отправкой сына, которого Вера сумела полюбить, в интернат для военных сирот, полностью преображается. Сначала показывают, как над Ларичевым нависла угроза попасть в лагерь в качестве врага народа. И после этого в фильме воспроизводится диалог из книги про необходимую мальчику дисциплину, с небольшой "добавкой" про "всех вас за тобой утащу". И получается, что отправляя бедного ребенка в интернат, Ларичев не убирает конкурента, начавшего оттягивать от него любовь молодой жены, а выводит того из-под потенциального удара. Потому что судьба детей врагов народа складывалась в среднем куда печальнее, и умные люди, а Ларичев, безусловно, умен, все это прекрасно понимали.

Второй безусловный плюс фильма - Инна Чурикова в роли Куниной. Я предвкушала ее появление, поскольку мне было безумно интересно, как покажут этот экстравагантный и обаятельный персонаж. Ах, какая прекрасная Маргарита Антоновна у нее получилась!

Очень мне было жалко, что пришлось урезать практически полностью линию Верочкиной мамы, Анны Савишны (в фильме - Анны Степановны). Она превратилась в персонажа второго плана. А ее играет не менее прекрасная, чем Чурикова, Ирина Купченко. На "бенефис" актрисы в фильме приходится, фактически, единственная фраза: "Жить надо по любви, жить не тужить, никому не досаждать, никого не осуждать. И наше вам почтение," - которую умирающая мама Верочки говорит с больничной койки Куниной. Меня восхитило, как здорово сценаристы "дополнили" книгу и "отыгрались" за поневоле опущенные моменты. Ведь Анна Савишна - дочка батюшки. Да, жизнь сложилась так, что многое ушло без следа. Но как характер-то показывается одним штрихом! Сколько всего сразу говорит о персонаже эта фраза! hrizantema_8 рассказала, что на самом деле это изречение Амвросия Оптинского, и в фильм попало благодаря импровизации И.Купченко.

Фильмы, снятые по книгам, оставляют разное впечатление. "Благословите женщину" - тот редкий случай, когда мне показалось, что "лучше вместе, и фильм, и книгу". Я даже расстроилась, когда, взявшись искать полный список актеров, случайно наткнулась на рецензию, автор которой рассуждает о неудачной попытке снять очередную русскую мелодраму. Вот ведь каждый видит и понимает в меру личной испорченности.