Мусорный рейтинг, смех "Сатаны". Антикризисный марш "Весна". Кому принадлежит Освенцим? Плохой хороший Левиафан. Разгрузочный день в честь блокады

27 января – день полного снятия блокады Ленинграда, и «Первый канал» традиционно «освободил город от фашистов», а также торжественно «прорвал кольцо».

О том, что кольцо было прорвано 18 января 1943 года, а «фашистам» город вообще не сдавали, сказать уже как бы и некому: все помнят, чем закончилась год назад дискуссия «Дождя» о блокаде. Теперь в России одна из крупнейших трагедий Второй мировой войны служит поводом просто слегка похудеть. В фб запущена акция «Разгрузочный день памяти подвига ленинградцев». Юзер Худей, как я, вероятно, действительно думает, что в осажденном Ленинграде люди только тем и занимались, что избавлялись от лишнего веса. Вот описание «мемориальной акции»:

Разгружаемся по норме рабочих заводов на полной смене на декабрь 41 года - 400гр хлеба, сколько угодно стаканов Воды. Мальчикам вечером можно 100гр водки, но вместо хлеба. Для особо продвинутых рецепт Блокадного хлеба: хлеб того времени состоял из муки ржаной дефектной 45%, жмыха 10%, соевой муки 5%, отрубей 10%, целлюлозы 15%, обойной пыли 5%, солода 10%. Добавляли в тесто и ингредиенты органического происхождения, например, опилки из древесины. То есть за ингредиентами - в зоомагазин. Но - всем предлагаю или бородинский или простой ржаной. Присоединяйтесь, делайте репост. Вы не только подгоните свою фигуру и здоровье, но и зарядитесь энергией единой команды, вспомните подвиг ленинградцев во время фашистской Блокады. Всем крепкого здоровья и благ!

Юрий Васильев: Имеется: желание, чтобы автор фб-акции "Разгрузочный день в честь полного освобождения Ленинграда от блокады" некоторое время похудел в оффлайне на баланде. Максимум месяц-полтора, но реально.

Вопрос: возможно ли это по закону?

Предложения в духе набить креативное эбдо и далее — не рассматриваются. Только легальные механизмы российского законодательства. Спасибо.

Легальных способов, разумеется, нет. Впрочем, само желание упрятать человека за решетку в связи с фб-акцией тоже слегка непонятно.

Антон Карпов: Вы уж определитесь - либо же сви шарли, либо кощунство везде видеть и пресекать

Илья Клишин пишет в связи с этим о свободе слова в принципе:

Есть разница между американской и европейской свободой слова. европейская свобода слова это когда нельзя показывать свастику в кино. нельзя отрицать холокост и геноцид армян, уголовно наказуемо. это когда на радость нашим пропагандистским сми заводят дело на комика, который идиотски пошутил про же суи. это, конечно, не свобода слова, а неверие в людей и в их способность самоорганизовываться. в годы володинской реакции у нас то и дело говорили "а вот во франции так", "и в германии тоже". да, европейские бюргеры после чудовищной войны малодушно усомнились в себе и наложили законодательные запреты на определенные слова и изображения. мне не хотелось бы, чтобы будущая россия, которая неизбежно будет свободной, равнялась на это. и мне куда ближе американская свобода слова, которая растет из первой поправки. человеческий дух вольно реет, где он хочет. за слова судить нельзя. говорить можно что угодно. осуждение за слова может быть моральным, но не уголовным. если политик говорит ужасные вещи, за него просто не должны голосовать. по поводу этого французского комика, героя раши тудей и вестей, джон стюарт сказал: "да, он отрицал холокост. но почему вы административно отменили его концерты? разве не должен был ему позвонить его агент и сказать: ты знаешь, из-за твоих идиотских слов никто не покупает билет на наше шоу, возможно, тебе не следовало так говорить". и джон стюарт, великий джон стюарт, был как всегда прав

В фб на «Разгрузочный день» усиленно пишут жалобы, но пост пока и ныне там.

Очевидно, впрочем, что жалобами в фб нынешнего российского военно-патриотического маразма не побороть. Есть только один способ избавиться от идиотизма – просто взять и перестать быть идиотом. Иногда этому способствует изучение документов. Рустем Адагамов публикует отрывок из «Блокадной книги» Даниила Гранина и Алеся Адамовича – воспоминания Лидии Охапкиной:

Когда я уходила, моя дочка всегда плакала. Чтоб она не плакала, я ей давала маленький ржаной сухарик, и она его долго сосала. И на этот раз я дала ей. Но, уже запирая дверь, я услышала, что она заплакала. Это Толик отнял у нее сухарик, так как я ему не дала, потому что у меня больше не было. Я вернулась и его побила первый раз. Он громко плакал, и мне его тоже стало очень жалко. Я сказала, что, если ты будешь у Ниночки отнимать, я тебя выкину на улицу. Он говорит: «Не надо, мамочка, я больше не буду». Я его поцеловала, укутала в одеяло и пошла.

Сын все время сидел и смотрел на будильник. Я ему объяснила: вот когда будет большая стрелка на 12, а маленькая на 10, мы будем завтракать, а когда большая будет опять на 12, а маленькая на 3 часах — обедать. И он все время смотрел на часы. То пшено, что я получила по своей карточке, я разделила примерно на две части и на ужин два раза варила жидкую кашу. Один раз прихожу домой, ходила за хлебом. Смотрю, Толик сидит на полу и что-то спичкой там выковыривает. Я говорю: что ты делаешь? Он отвечает, что выковыривает пшенинки из щелей пола. Это я немного просыпала, когда варила, было темно, и вот он их доставал и вместе с грязью ел.

Татьяна Мэй предлагает смотреть, а не читать: Пока на Дворцовой сегодня пять тысяч дурней, разрываясь от казенного патриотизма, будут скандировать стихи Ольги Берггольц, пусть Галина Петровна Короткевич негромко расскажет о том, что она видела в осажденном Ленинграде. Кажется, она до сих пор выходит на сцену театра Комиссаржевской. Посмотрите, как она держится и как говорит. Как повторяет: "Верьте мне, это все правда".

Вот отрывок из интервью Полины Барсковой, в котором она рассказывает о своем опыте переживания блокады – в данном случае речь уже идет не о свидетельстве современника, а о сознательной работе:

— Вы пишете о блокаде, как о чём-то очень личном, и это явно сознательная позиция. Вы родились и росли в Ленинграде. Но ведь не всякий, кто родился в том месте, где произошли трагические события, будет настолько их в себя впускать и так глубоко их воспринимать. Мне кажется, для этого нужны ещё яркие впечатления. Были ли какие-то у вас?

— Это замечательно сформулированный вопрос, для меня очень важный и очень сложный. Мне его всё время задают, так или иначе. Самая частая форма — меня спрашивают, были ли у меня бабушки и дедушки в блокаде. Скажу сразу: нет. Более того, я выросла в Ленинграде на юге, неподалёку от знаменитого блокадного памятника. И даже была там вскоре после его открытия. Он вызывал только ощущение невероятной помпезности: мрамор, золото, многочисленные фигуры, стоящие горестно и красиво. Никакого энтузиазма у меня в связи с ним не возникло, потому что как можно быть с этим связанной? Трудно быть связанной с мрамором и золотом.

В 20 лет я уехала из города, и прошло много лет, прежде чем в один из визитов я оказалась на выставке художников, которые изображали блокадный город. Это была выставка из запасников музея города. Кроме меня в тот день на выставке никого не было, и я одна ходила и смотрела на эти работы, яркие, красивые и запредельно страшные. До того момента у меня было ощущение, что я что-то о блокаде знаю, но внезапно выяснилось, что толком я не знаю ничего. И всё то знание, которым жителям города предлагается замотать это место, чтобы оно не болело, никуда не годится. В этот момент я поняла, куда мне нужно идти. Ведь у меня была выучка, я училась на замечательных филологических кафедрах — и я пошла в архивы города. И к дикому удивлению абсолютного дилетанта, которым я на тот момент была, я обнаружила огромное количество материала. Блокада переполняет ленинградские архивы. <…>

А я, впустив в себя этот яд, уже не могу остановиться. Когда я стала узнавать про жизни этих людей, меня в них всё поражало. Огромное количество человек было поставлено в самую страшную биологическую ситуацию, которую мы только можем — но не хотим — себе представлять.

— А мне кажется, не можем, даже если захотим, честно говоря. Ведь нельзя даже зубную боль себе толком вообразить.

— «Можем или нет?» — это действительно спорный и очень для меня важный творческий вопрос. Несомненно одно: эти люди решают массу прагматических и этических задач, и сопротивляются ситуации, которая сейчас их сделает зверями, а потом убьёт, изо всех сил, как только умеют. Это сопротивление принимает разные формы: если сейчас ты поделишься кусочком сахара, то это абсолютный подвиг. Ты уже вступаешь в дикий конфликт со своей биологией. Или пишешь стихотворение о том, что ты видишь, хотя вообще-то тебе больше всего хочется замотаться в миллион мерзких тряпок и лежать. Я провела с этими людьми в архивах десять лет. Они мне стали — вы, вероятно, правы, и нельзя сказать «понятны» — стали любимы. Это слово будет особенно точным, если принять, что любовь — это сосредоточение внимания. И, кроме того, меня поражало и поражает абсолютное отличие ситуации, от великой идеологизированной формулы Ольги Берггольц о том, что никто не забыт и ничто не забыто. Это не так. И люди забыты, и вся ситуация в каком-то смысле забыта тоже.

Такой парадокс: поминают блокаду все, а вот знать о том, какой она была на самом деле, современное общество вовсе не спешит.

Полина Барскова – автор многих статей о блокаде, но еще и автор очень особой книги прозы, «Живые картины», в которой прочитанное и узнанное о блокаде переживается и излагается так, как это невозможно сделать в статье. Книжку, на обложке которой помещена картинка Павла Зальцмана, отказались продавать в петербургском доме книги, потому что одна из фигур на картинке Зальцмана – обнаженная. Это тоже своего рода разгрузочный день.

На фоне всех этих диких выкрутасов начинает казаться убедительным один из связанных с блокадой мифов - миф о гибели в блокаде настоящего Петербурга и рождении совершенного чужого Ленинграда. Вот он в кратком изложении Даниэля Коцюбинского:

Итог блокады - не только в колоссальных цифрах жертв. В блокаду из жизни ушел тот город, который, надломленный революцией и последующими кровопусканиями, все же продолжал существовать. Он жил до тех пор, пока жила петербургско-ленинградская интеллигенция – те самые «иждивенцы», которым суждены были в первую блокадную зиму 125 граммов - черная хлебная метка, означавшая слегка отсроченный смертный приговор…

После войны остались здания. Но массы петербуржцев, наполнявших свой город особым цивилизационным смыслом, больше не было. Опустевший Ленинград заполнили другие люди. Уцелевшие «старые петербуржцы» превратились в уходящий реликт. Может, в этом и кроется одна из причин того, что для массы сегодняшних горожан День памяти о Блокаде вполне органично вписался в предложенный начальством формат большого фейерверка…

Кажется, этот тезис полностью опровергает текст Анны Север, опубликованный сегодня на «Кашине»:

Здесь, в городе даже приезжие со временем начинают испытывать те же чувства. Это в памяти стен, в штукатурке домов, это в граните набережных, в дворах-колодцах, где настаивается бледная вода петербургского неба. Ленинградская блокада – это мрачная и темная изнанка города. Туда не хочется смотреть, об этом страшно думать, мучительно помнить. Но она, блокада, где-то совсем неглубоко в подсознании, всегда рядом. <…>

В далекой юности попала в какие-то гости на Петроградской стороне, было уже поздно ехать по домом, да и мосты развели, поэтому, попив чаю и кофе, мы расположились в конце концов на ночлег. В суматохе кто-то рассыпал на пол сахар. И хозяйка махнула рукой — завтра соберу, не беспокойтесь.

Я заснула на диванчике в гостиной, в которой мы пили чай. И приснился мне худенький, почти прозрачный мальчик. Он робко вошел в ту комнату, где я спала, сделал несколько шагов, а потом молниеносно, как юркий голодный зверек, он кинулся к этому рассыпанному сахару и стал есть его, есть, и руками, и просто ртом. Жадно и некрасиво.

Я проснулась в ужасе, в той же самой комнате, и мне даже не надо было толковать этот сон – я знала, что мне приснился мальчик из блокадного Ленинграда. Из этой комнаты. Какое бы для него было сокровище – эта сахарница, полная белого сахара…

С блокадой ты сталкиваешься совершенно случайно, десятилетия спустя, неожиданно: в юности подружка снимала комнату в большой коммуналке на Васильевском острове. И была там одна старуха – вредная, склочная, злая Баба-Яга, с вечными придирками, скандалами, руганью, с грязным языком.

И моя подруга однажды, не выдержав, крикнула ей – ну что ж вы злая-то такая! Что ж вам не живется-то, что ж вы все скандалите!

А та вдруг помолчала и говорит ей в ответ серьезно, без крика, задумчиво даже :

— Злая? Ну да, злая… Зато я в блокаду никого не съела. А вот баба, что жила в сорок втором году в твоей комнате — она съела. Она вот доообрая была. <…>

Но мы все же стесняемся выбрасывать еду. И боимся без нее остаться. И каждая зима – даже такая сопливенькая, как нынешняя – нам напоминание о тех страшных зимах.

И из этой памяти состоят горожане. Даже молодые и глупые.

В завершение - классическая праздничная фотография: салют в честь полного снятия блокады на стрелке Васильевского острова 27 января 1944 года.