Режиссер Андрей Кончаловский рассказал «Газете.Ru» о фильме «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына»
Андрей Кончаловский с премией «Серебряный лев» за лучшую режиссуру картины «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына» на церемонии награждения победителей 71-го Венецианского международного кинофестиваля
Екатерина Чеснокова/РИА «Новости»
19 октября фильм Андрея Кончаловского «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына» будет показан на Первом канале. Отдав картину, выигравшую «Серебряного льва» Венецианского кинофестиваля, на телевидение, режиссер отказался от национального кинопроката — как раньше отказался от возможного выдвижения на кинопремию «Оскар». «Белые ночи. » — полудокументальный фильм о российской глубинке, главную роль в нем исполнил настоящий почтальон из Архангельской области, который сыграл самого себя. Кончаловский рассказал «Газете.Ru» о причинах этих решений, о том, кто будет его зрителем, и стоит ли бороться за мат в кинематографе.
— «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына» выйдут не в кинотеатрах, а на телевидении. Тяжело ли было принимать подобное решение? Почему вы решились на этот шаг?
— Нет, совсем не тяжело. Дело в том, что сегодняшний кинозритель воспитан Голливудом, он ест попкорн, и у него хрустит в голове. Так мне объяснил мой американский продюсер, когда попросил сделать фильм громче — люди плохо слышат, они хрустят попкорном. Поэтому американские фильмы такие громкие. Я же делаю фильмы для тех людей, которые попкорн не жуют, да и мой зритель сегодня в кино не ходит, он сидит дома. Кроме того, я хочу, чтобы зритель посмотрел мой фильм бесплатно, чтобы он мог в любой момент пойти в туалет, заварить чай или переключить на Урганта. Чтобы мог в любой момент сказать «скукота» и уйти — я не хочу, чтобы зрители за деньги сидели и мучились. Зато те, кто досмотрит до конца, — они и будут моими зрителями.
— Вы говорили, что сценарий фильма стал результатом экспедиции и работы «группы ошпаренных людей». Кого вы так называете?
— «Ошпаренные люди» — это те, кто не думает о том, как побыстрее закончить смену и сколько получить денег. Это люди, которые преследуют определенную идею. Хотя, конечно, получить деньги — тоже идея, но другая.
— В чем была ваша идея?
— Мы хотели попытаться зафиксировать моменты жизни человека. Ведь камера, как сказал, кажется, великий режиссер Робер Брессон, — это тупой глаз коровы.
Можно снять что угодно, но это не искусство. Искусство — это отбор: куда направить этот глаз, что оставить из того, что зафиксировала камера, как сложить это вместе, чтобы было какое-то движение.
А дальше — жизнь человека заключается в быте, находится между питьем чая, походом в туалет и поеданием сосисок. А где духовная жизнь? Где-то там. И самое сложное в работе — попробовать создать, понять, придумать и насытить то, что потом становится поиском человеческой души.
— Вы поэтому сняли в главной роли непрофессионального актера?
— Нет, это мой выбор главного героя, такова задумка картины. Если бы я взял профессионального актера, то снимал бы его жизнь. Как он встает, бреется, идет на кастинг, ругается с агентом, потом режиссер просит его что-то сыграть, он ненавидит режиссера, выпивает водки, его выгоняют. Это была бы жизнь актера, а не почтальона. Искусство начинается на мусорной куче, а заканчивается где-то в небесах. Зритель всегда понимает, где сыграно, а где прожито. Когда хороший артист ругается матом даже в хорошем сценарии, то вы понимаете: это мат хорошо сыгранный, в хорошем сценарии. А когда Коля сидит на крыше и говорит »** твою мать, дождь пошел» — вы понимаете, что он так разговаривает всю жизнь. А хороший артист говорит выученные слова.
— Будет ли переозвучен фильм для показа на ТВ или «Белые ночи. » появятся перед зрителем в нецензурированном виде?
— В оригинальном, но мат будет запикан. Даже Пушкин, если писал матерное слово, ставил многоточие — это не страшно, произведение-то осталось. Да и знаете, если мат является главной ценностью художественного произведения, — плохо дело.
— Могут ли зрители рассчитывать на встречу с полной версией? И когда?
— Я надеюсь на это, попробую запустить куда-то. Любой некоммерческий показ будет «незапиканным». Вот в ноябре у меня будут мастер-классы в Москве, Петербурге — там я буду показывать полную версию картины.
— Ваш фильм был представлен на кинорынке кинофестиваля в Торонто, получил прокатные перспективы в нескольких странах? Не повлияет на его судьбу показ на телеканале?
— Не повлияет, конечно. В любой стране я могу показать его как угодно — хоть по телевидению, хоть в прокате. Да и потом — это же не «Железный человек», это фильм для людей, которые не разучились читать.
— Говорили, что «Белыми ночами почтальона» вы заканчиваете трилогию, начатую «Асей Клячиной» и «Курочкой Рябой». Каково ваше мнение — закончена трилогия?
— А никакой трилогии нет! Это домыслы людей, которые пытаются систематизировать хаотическую жизнь художника.
Я снимал одно, другое, пришло в голову — третье, решил — четвертое. Это разные фильмы, снятые в разное время, говорящие о разном.
И сделанные разным человеком — одному было 30, другому — 40, этому — 60, а этому — 77.
Вот в театре я действительно делаю трилогию, три спектакля по Чехову — «Дядя Ваня», «Три сестры», «Вишневый сад». Два уже поставил («Дядя Ваня» поставлен в Театре Моссовета в 2009-м, «Три сестры» — в 2012-м. — «Газета.Ru»), а «Вишневый сад» выйдет весной 2015 года. Так и закончу симфонию «Чехов — Кончаловский».
— Вы сняли свой фильм с рассмотрения Российским оскаровским комитетом, а заодно обвинили саму премию «Оскар» в предвзятости, а американское кино — в пагубном влиянии на вкусы российского зрителя. Обсуждали ли вы с братом Никитой Михалковым ваше решение? Каково его отношение к этому?
— Нет, с ним не обсуждал. Обсуждал со своим сыном Петей, которому 11 лет, — он был против. Есть много причин этого решения, я их уже называл. Но есть еще одна причина — гадкое ощущение от желания кого-то обойти.
— Но ведь «Белые ночи почтальона» получили приз в Венеции.
— В Венеции в жюри сидели люди с разных континентов — они друг друга видели первый и, возможно, последний раз.
А здесь, в комитете, сидят кинематографисты, которые все друг друга знают до подштанников, и у них идет бесконечная разборка.
— Но и в «Оскаре» вы поучаствовали — ваш «Поезд-беглец» выдвигался в двух номинациях. Нет ли здесь противоречия?
— Тогда я делал карьеру в Голливуде. А Голливуд за прошедшие двадцать пять лет кардинально изменился, сейчас это огромная машина по зарабатыванию денег.
— Но и американское кино разное. Есть же, например, фестиваль «Сандэнс»?
— А это не Голливуд. Это рынок, на который независимые кинематографисты тащат свою картошку и на который приходит покупатель из Голливуда. Он смотрит, чья картошка крупнее, — и делает из ее автора голливудского режиссера. Посмотрите, во что превращаются картины молодых постановщиков, начинавших с «Сандэнса» и перешедших в Голливуд. Или немецкий режиссер, снявший фильм «Беги, Лола, беги» (Том Тыквер. — «Газета.Ru»), — что он начал снимать, когда его взяли в Голливуд. И дело не в том, что в Голливуде все плохие.
Просто если организация тратит на фильм $200 млн, а на рекламу еще 100 млн — ей нужно вернуть полмиллиарда. Чтобы столько вернуть, фильм должны посмотреть все.
А чтобы смотрели все — он должен быть уже переваренной пищей, которая будет поступать прямо в желудок, минуя рот.
— Так существуют ли в мире совершенно объективные кинонаграды?
— Нет, не существуют. Объективная награда — это золотая медаль на Олимпиаде: ты прыгнул на метр девяносто или на два десять и победил. А как можно объективно судить произведение искусства? Оценка зависит от того, кто собрался и у кого живот болит.