Стихи Иерея Анатолия Кузнецова, настоятеля нашего прихода

Где бисерной нотой вплетается блюз В живой гобелен листопада В беспамятстве жизни сегодня очнусь, Себя осознав в Эльдорадо.

Я вспомню, что жив, (или умер чуть-чуть?) Так искрою из под кресала Ударила в сердце веселая жуть Червонного желтого пала.

Холодное пламя, холодный азарт. Душа в упражнениях йоги. Как это красиво – Идти на закат И мять золотые дороги…

Но ветер нежданно окажется груб, Прошепчет с циничностью мэтра:- Все золото мира – Всего только – куб В огранке 17 –и метров.

А помнится, был зной и штиль на море, лишь катер волны гнал, ворча, винтом. И справа млел в оранжевом миноре Мыс с греческим названьем Меганом.

Тянулись горы, а под днищем бездна. По лоциям и по календарю Обыденные мысли — неуместны, Как бесполезны могут быть в раю.

И по пути, надкусывая фрукты, Как притча во языцех для детей, Мы заходили в ласковые бухты С высокомерной заломью бровей.

Покой смущали гриновских Офелий. А грек, или грузин или Панас Бросал в мангал душистый можжевельник, Кропил вино. Конечно же, для нас.

Живи себе красиво и богато. Глотай йод моря, дымку гор И хмель Мадеры той, — Доставленной фрегатом Из более загадочных земель.

Но, равнодушно, угорев от сплина, Или напротив – вдруг заревновал, Пустой кампан фанагорийской глины Отмерил заполошный интервал.

В тоскливый гул пространств, где жили скифы Вписался караимский скрип арбы… Наверное, в Крыму зимой красиво. Увидеть бы!

Кость хрустит, как хрустит черепица. Пустяки. Комариный укус. У врагов беспощадные лица, Я им демоном тоже кажусь. И пьянея от крови и браги Из настоя полярных грибов, Я такие прошел передряги, Что и к новым Спокойно готов. Я давил и медведя и барса, Бронзу пальцами мял и финифть. Лишь Судьбы времена и пространства Вряд ли как-то могу изменить. Чем закончится новая сага? Где? Когда? Знаю: — как ни крути- До Вальхаллы — лишь миг и полшага, До фиордов – полгода пути. Но покамест на многое годен Против дюжины копий в упор. Благосклонно кивает мне Один И приветствует яростный Тор. Щит отброшен, Оскалены зубы. Мыслей нет. В голове фейерверк. А живой или мертвый…- По сути,- Я особый уже человек. Я Берсерк. Я убит. Это круто. И душа еще так горяча,- Что астральные сущности рубит По привычке Пропеллер меча.

Быть иначе могло, Но мечтательность – ноль. Отчий дом далеко, Ойкумена – юдоль.

Камуфляж и ремень, Порох кисл на губе День как ночь, Ночь как день На военной тропе.

Утонувший во ржи, С ярым оком рябин Городишко в глуши – Прорезь цели на Рим.

Ветер целится в лоб. Он почти надоест, Пусть упругий как плоть Позабытых невест.

Город этот – сквозняк, Бесполезный как «ять»,- Комариный пустяк… Город надобно взять.

Перебежка, и клен, Огородная сыть. Обреченный заслон Может зло укусить.

Воздух пулями темн. Мысли самые те:- Быть ли мне со щитом? Быть ли мне на щите?

Смерть качает права, Коль случился фальстарт. Но трава – мурава Пробивает асфальт.

Иных наверно не было забот, Другого не придвиделось азарта :- Что зной вокруг, Как заржавевший болт, Завинченный в резьбу амфитеатра.

Поверх садов, где олеандр и мирт Античный вид в архитектуре ломкой. И нет намека малого на флирт В случайном разговоре с незнакомкой.

Бессмысленно, бесчувственно И без Особого акцента, Чуть картаво, Созвучно интонации словес, Хрустят среди руин сухие травы.

Друг другу мы забудемся потом, Раскиданные по миру Европой. На память – фото:- Двое у колонн. Как это все похоже на некрополь…

Лишь кажется, что мы наедине, И притвориться надобно,- Что — порознь: Ракушками ушей Памуккале Подслушивает нас Хиерополис.

В рельефе колоннад дворца культуры Совсем ничтожный колобродит шмель. Скорлупка аскетической тонзуры Для сибарита славная мишень.

Проказой будто мечен или оспой,- Укажут место. Я в ответ горазд. Меж нами меч невидимый, но острый, И неприязнь традиционных каст.

Но вдруг позвали к трапезе спартанской. Заклятый враг плеснул в стакан винца… Хотя бывают, верно, перед Пасхой И более крутые чудеса.

Ужалит жара как встревоженный улей, Охватит липучею сеткой тенет. И сразу заблудишься где-то в июле, В мгновении кратком парада планет.

Как после поста к поощренью монашек, Чтоб строгим своим веселели лицом, Пожарило солнце глазунью ромашек, Приправив для вкуса ее чабрецом.

Проходит унынье, поплакав в озера. Азарт увлеченно возносит в зенит. В провинции тихо. И пиршество взору. И речка под боком. И воздух звенит.

Насытившись волей и духом растений, Зажгут светлячки вдохновенье свечей. И мил будет отдых задумчивых бдений Уже отлетающих белых ночей.

След от штыка на кителе. Даже не зная броду, Только что красных выбили Быстрым маневром с ходу. Липко над пепелищами. Козырем в масть воронью Лето краснеет вишнями. Или пролитой кровью? Юнкер – плеча саженные, Трижды уже отпетый, Ведавший поражения, Пробует вкус победы. Скатерти восхитительны. Столики рестораций. Ваше Превосходительство, Рады и впредь стараться! Может, увижу маменьку Или кого живого… Двинулся рейдом Мамонтов. Он уже у Тамбова. В рьяном азарте скалятся, Чуть отдохнувши, кони. Тоже им снятся-кажутся Стычки или погони. Утро моргнет за ставнями, Скрипнет как амуниция. Флирт искрометный Дамою Мило почти простится. Слезы, что были спрятаны, Детские,- Воскресила Нищенкою на паперти Плачущая Россия. В храме, взлетев над клиросом, Ярое Око – люто… Ежели верить Нилусу:- Долгая будет смута.

И тишь, и гладь, и кофе на веранде. Цветет сирень – намек на рандеву. Какая скука. И забавы ради Из любопытства праздного живу.

Сперва казалось: — подвалило счастье Птенцу из стаи перелетных птиц, Судьба надела белые перчатки Заместо встарь ежовых рукавиц.

С утра пораньше педантична бритва, И синекура длится до шести. Да только это быстро все обрыдло Лишь стоило чуть дух перевести.

Гляжу поверх страниц энциклопедий, Что вон как все отлично у людей: Провинциально счастливы соседи, Не мне чета,- без выспренних затей.

Но тянет вспять по времени обратно Меня в хитросплетенья жизни, Где Я с чертом был почти запанибрата, И с ангелом на дружеской ноге.

Вперед, как должно, вынесен пикет, Где лето бдит, что говорится, — в оба. И брызгается яблоневый цвет На бруствер глины ржавого окопа.

В колючести тенет передовой Царапаются призрачные пятна Лекарственной ромашки полевой. И тишина почти невероятна.

Немного остается до пяти. И смену в срок сюда отправит взводный. Конечно, может все произойти, Но что-то говорит, что не сегодня.

Нейтральная спокойна полоса, И впереди ни говора, ни лязга. По рысьи рядом светятся глаза Зачем-то напряженного подчаска

Ракет не надо – вызрела луна, И утвердилась выспренно и крепко… И на войне бывает тишина. Вон, тихо возвращается разведка.

Тихо – тихо то вдруг заполошно Здесь – и впереди и позади Скользко на неведомых дорожках Шлепают туманные дожди.

Бьет озноб от ностальгии серой. Странный мир себя околдовал. Эта широта – еще не Север, Хоть и близок Северный Урал.

Лето, право, нынче не в ударе. Но погоде тусклой вопреки Яблоки краснеют в Качканаре, В двух ходьбы минутах от тайги.

В горле ком от шведского стола. Слышен гул и разговоры птичьи. Рядом люди. Около прошла Девушка с прическою античной.

Знойные порхают мотыльки В запахах магнолий и миндаля. Яви этой буйной вопреки Сам себе кажусь я нереальным.

Вспомнил лес и хлеб из туеска, Как в болоте комарином вязко… Море ни причем, Причем – тоска. Может просто, затянулась сказка.

Сверив с солнцем компас и часы, Я подамся близ Кемера где-то С узкой желтой пляжной полосы В горные пространства континента.

Все хорошо: — вокруг покой и воля, И воздух свеж и травами пахуч. Сбежало солнышко из — под конвоя, Всю ночь стрелявших над землею туч.

Но время – вестерн, И пространство – вестерн. Сакральностью то решки, то герба, С поправкой на усилившийся ветер, В орлянку забавляется судьба.

По жребию день выдался не промах: Колюч и гибок. Шало погрозит Шиповником и розгами черемух.

Ствол прямо в лоб прицелить норовит Продавлен капсюль. Вспыхивает порох… А пуля – Все никак не долетит..

В один из дней, когда все может статься, И в предвкушенье замирает дух, Волнуясь, Колдовством инициаций Забрезжил в мире тополиный пух.

А в странствиях доселе непонятно, И по какой – кривой или прямой, Куда идти – вперед или обратно, Но чтобы обязательно домой.

Лишь в мареве беспамятства от зноя, Наверно с запозданием, увы, Предчувствуется ангел за спиною, И жалятся земные муравьи.

Трава и небо,- как осколки мифа, Что всяк бывал и молод и влюблен… Чадит полынь. И сладко и тоскливо В размытых очертаниях времен.

Белым туманом согнуты Черные розги ив. Кони идут без цокота С тихим качаньем грив. Тронув погон поручика, И за дозором вслед В росах густых Лазутчиком Серый ползет рассвет. Бредит огнем и бродами, Бешенством и тоской Гиблое место — Родина… Здравствуй! Я твой изгой. Благословите, пращуры, Всеянное в чабрец, Дело, — почти пропащее, Диких уже сердец. Эх, поиграют сабельки Острые! В добрый час! Щурит свой левый Савенков Метко холодный глаз.

В один из дней, когда все может статься, И в предвкушенье замирает дух, Волнуясь, Колдовством инициаций Забрезжил в мире тополиный пух.

А в странствиях доселе непонятно, И по какой – кривой или прямой, Куда идти – вперед или обратно, Но чтобы обязательно домой.

Лишь в мареве беспамятства от зноя, Наверно с запозданием, увы, Предчувствуется ангел за спиною, И жалятся земные муравьи.

Трава и небо,- как осколки мифа, Что всяк бывал и молод и влюблен… Чадит полынь. И сладко и тоскливо В размытых очертаниях времен.

Вновь впопыхах душа оголена. И ветер приключения напорист. Лишь эхо мыслей, Шалых после сна, Цепляется за двинувшийся поезд.

В потемках угадаются леса, На завтра затаившие стиховны. И плещут катарактою в глаза Туман и тусклый свет пристанционный.

Все это было. Время скачет вспять. Становится степеннее скиталец, Остаток века чтобы скоротать В родной- Одной из ста – Российских Талиц.

Вот времена опять настали, И так пространство потекло, Что здесь И там – в пьянящей дали Сам от себя я далеко.

На одуванчик только дунуть- И парашютики летят. И можно запросто придумать, Что было 40 лет назад.

Почти на таинство похожи- И заскорузлый скрип перил. И шелестящие рогожи…

С утра окошко отворил:- Сирень цветет, И жизнь пригожа.- Покамест зной не опалил.

День весел как подвыпивший моряк И что ему глубины или мели. На мачте под названьем Карадаг Натянут бризом парус Коктебеля.

Затянет в человеческую рябь, Где не тебе улыбка или оклик, Лишь чуть поодаль Незнакомый краб Клешней масонский чертит иероглиф.

Соленый запах и фруктовый вкус. И музыкой вибрируют мембраны. Мотает виноград на сизый ус Намеки для курортного романа.

И после мглы гиперборейских вьюг То- бес в ребро, То- ангел под лопатку. И ты уверен, взяв спортивный лук, Что,– непременно, — попадешь в десятку.

Долгий, скучный и не в духе, Словно плед накинув смог, День. Как пьяный В акведуке, Спать под тополем прилег.

Вечер — тот совсем крамольник, С летом будто сводит счет. Не с кем слова перемолвить, Да и было бы о чем.

Сколько яви – столько тайны В самом малом и простом. Мир – как призрак виртуальный. Ну, и я ему – фантом.

Еще вполне гусарить бы, эхма! И много ль 50, скажи на милость?. А солнышко с былинного холма Закатное По склону покатилось.

Удачи не дождаться раз на раз. Труд,- хлеба ради,- до седьмого пота. И самой постоянной из гримас Становится рутинная зевота.

Лишь вспомнится:- Что, вон,- из той избы, Что смотрится коряво и нелепо, Я в детстве убегал Искать столбы, Которые поддерживают небо.

Ландыш вылез оробело. Лето. Осень. Снова снег. Все приемлю,- то ли дело! Как счастливый человек. Мне в чудных больших просторах, Где вперед или назад, Было 30, Стало 40, Там, глядишь, — и 50. Сотню раз, начав с «однажды», То в резон, то вопреки, Все удачи и промашки Жизнерадостно легки. Будто вышел порыбачить, Или в храмине стою, Жизнь – святую И варначью С кроткой страстностью люблю. Мир в пространных очертаньях Мчится вдаль, не тормозя. И кукушка причитает Столько,- Сколько жить нельзя.

Опостылела Мыслей кашица. Это было ли? Или кажется? –

Хруст огурчика. Купер. Стивенсон. Нос веснушчатый. Мне — 11.

Липы с кленами. Даль янтарная. Раны новые, Кеды старые.

Речка — сваришься. Неразлучные Мы с товарищем Оба – лучники.

Луки строганы Финкой дедовской Из черемухи Да из вереска.

Перья за уши. У поленницы Наши бабушки Мелко крестятся.

Ходим тропами Как в разведке мы. Луки добрые, Стрелы меткие.

Пахнет Фрондою Небо местное. Солнце скромное, Тучи дерзкие.

Вишни в завязи, Как пророчество:- В тихой заводи Черти водятся.

Будильник затренькал сталью, И сон отлетел, А там- Холмистое Зауралье, Вокзальная и Маян.

Конечно, трава по пояс, И только в свистульку дунь- На зов выползает полоз, И знойный стоит июнь.

Цветение, переливы, Каникулы и досуг, А возле ворот в крапиве Припрятан мой гибкий лук.

Ни меньше меня не промах, Хоть младше на пару лет, Свисая с гнезда черемух, На речку зовет Олег.

Где тайнам смешным причастны, Такая пошла буза:- Мы плещем простое счастье Друг другу, шутя, в глаза.

Потом наугад без лоций Сквозь неба аэрозоль Наперегонки несемся За синею стрекозой.

А если бежать по тропке В ту сторону , где рассвет, Живет в Мохирево тетка, В Тарасовой-рядом — дед. А вечером – сад и лейка, И куча другая дел…. Будильник опять затренькал. Как жалко… Не досмотрел.

Вдруг вспомнится наважденьем, Зашепчется: Свят- свят — свят! Сегодня же — День рожденья, Мне стукнуло 50.

Как живется? – живется взаймы, Чтоб имелось на Пасху яичко, И устав от несносной зимы И распутицы меланхоличной.

И конечно не стук кастаньет, Что не дурно бы,- Только за дверью Барабанит по нервам сосед Априори сварливою дрелью.

Вот возьму я — и бороду сбрею, И в бандане горошком рябой Вознесусь вверх по вантам на рею.

Пусть и первое ныне апреля, Но увижу:- что точно,- Прибой, И вдали берег Гипербореи.

Вновь день сгорел. Потом сгорит звезда. Но ветер успокаивает нервы. И кажется сегодня неспроста, Что этот мир – Чуть-чуть до нашей эры.

Простор такой, что оторопь берет, Но больше от восторга, не испуга. И если не отступишь,- а вперед,- Вполне возможно — станешь Демиургом.

Черны на фоне неба как гудрон Сквозь снайперскую оптику пунктиров Беспечные Гоморра и Садом.

При корени уже лежит секира. Песками занесенная Пальмира Подскажет что случается потом.

Прелестный, в общем, то денек, Прицел прикрыв мантильей флера, На перепутии дорог Ждет с экзальтацией бретера. Ждет, задирая елью нос, Дыша румянцами ранета, В рубашке шелковых берез, В берете синего вельвета. И речку вброд не перейти, А если вплавь- самоубийство. Как будто встав не с той ноги, Я на планете — заблудился. Теряет смысл былой азарт. Как ни божишься, ни клянешься,- А все приметы говорят,- Что снова где-нибудь споткнешься. И в самый раз взводить курки. И знать, отринув сиволапость:- Что, если будут не враги Лупить,- То розги обстоятельств. Скромна скитальческая кладь. В кармане «стольник» перегнутый… Пора домой. Перечитать Роман «Наследник из Калькутты»

Я – хладнокровный северный друид, Я не скуплюсь загадывать желанья Всю ночь шел дождь ноябрьских Леонид В сюрреализме моря и Натаньи.

А в этом алхимическом кристалле Был миннезингер от тинктуры пьян, Пел о любви, Изольде и Тристане. Он был и сам немножечко Тристан.

Мне пыль першила перышком в гортани. Я, изучая прочность кирпичей, Рассчитывал здесь мощность для тарана, И делал тайно слепки для ключей.

Знал:- нет восторга в мире горячей, Чем сталь воспеть зазубренных мечей.

Не старайтесь, вещун и оракул, Взор вперивши почти как сверло, Нагадать мне судьбину, Накаркать Фишкой рун и колодой Таро

Одолею препятствия: -оп-па!. Даже тени сомнения нет. Ни к чему мне прогноз гороскопа, Не замечу дремучих примет.

И к печально безумной Кассандре Не приду о любви ворожить, И пытать неизвестное Завтра. Этот день бы достойно прожить.

Я, не строя гипотез и версий, Жизнь держу как синицу в руке:- Пусть поет мне Щемящие песни На незнамо каком языке.

Дороги-пути развезло. И ветер бушует азартно. И колкими пулями зло Стреляют снежинки в кокарды.

И не было криков – Виват! Лишь глухо стучали подводы. И кто не желал воевать Стыдливо стояли поодаль.

И нервный дымок папирос Хоть что-то изменить едва ли:- Мы шли в никуда на «авось», Они на «авось» оставались.

Шинели, тужурки, салоп Молчали, смотрели под ноги. Еще не прострелянный лоб Крестил одноклассник Серега.

Нам в маршах хлебать киселя, И видеть застывшие звезды, И истово верить:- не зря Считаем патроны и версты.

Вот-вот подойдет арьергард. И лошади встанут на привязь… Ушли мы в подтаявший март. Мы снова от красных отбились.

И можно немного поспать, Пусть пахнет мочой и карбидом… А кто не пошел воевать,- Те первыми были убиты.

Привычен кошмар, где незримо присутствует Босх, И Средних Веков триллер кисти сегодня наивен. Уже в микроскоп умещается вдруг макрокосм, И клоновый киборг легко заменил андрогина.

Компьютер устал. Он плюет электрический ил. Сумбур превращен в ядовито-лиловые пятна. Среди энтропии вот-вот зацветет асфодил В укромной пещере, быть может, на острове Патмос

Там Тролль и Химера Реалии жрут как урюк, Концлагерь Земли осветив инфернальною фарой. А трубные звуки похожи на рыки зверюг. Весь мир – бестиарий страстей человечьих и кары.

Холодным рассудком, Острее чем лезвие льда, Совсем отвлеченно, Как будто живу на Алькоре Я вычислил день, Ту минуту, Секунду, Когда Звезда упадет, Испарив Средиземное море.

Дождь ахинею мелко нес. Прошепелявил, да и сгинул. Калейдоскоп метаморфоз Движеньем зноя брови сдвинул. Бесстрастно чертит в небе мел Из изречений Зороастра, Что я понятья не имел О хлябях жуткого пространства. Дерюга жесткая скирды- Почти верига епитимий. И нет ни хлеба, ни воды, Да и самой сумы в помине. И за душою ни гроша. А все же шепчется:- Осанна. Разбойный посвист камыша- Суть наложение бальзама. От дома с вишнями в саду, Измазан глиною как Голлем, Облеплен мыслями, Бреду… Вам приходилось быть изгоем? Но что роптать?- кум королю, Расцвечен день цветными снами. Я помню точно,- что люблю, Хотя пока кого — не знаю. Горжусь, что мне сам черт не брат, Пускай себе ломает ногу, Когда турнули из палат Взашей на скользкую дорогу. Иду, пою:- чирик-чирик, Как по натянутой веревке, Чтоб боли вдруг не причинить Наивной божией коровке.

В Великий Пост навзрыд рыдает воск. И пусть надет смирительный ошейник Душе легко. И будоражит мозг Мистический процесс воображенья. В тумане грозовом Шайтан-гора. Зябь на пруду как долгая икота. А в Талице, мне помнится. С утра Всегда была хорошая погода. Вовсю скрипя подметками штиблет, И в горизонт, ныряя словно в омут, Я тоже « долго гнал велосипед» В каждении развесистых черемух. Жизнь — впереди, А все-таки – цейтнот И округлив глаза свои по-рачьи, Срезая по ромашкам поворот, Я в поле На пчелу Ловил удачу. Еще не зная, поскользнешься где, Поранишься любовью и осокой. И только как ведунья у ж. д. Полынь тревожно пахла креозотом. А свет в алтарь восторженно влетал, Пробившись сквозь шатры берез и вязов. И черепом апостольским блистал Мой духовник – отец Владимир Зязев… Да. Счастлив я, что жизнь моя чудна На минеральной талицкой закваске. Что выпадет – то изопью до дна. И все перетерплю. А там – и Пасха. Еще я буду, как и прежде – шал. И добр к друзьям, И очень крут с врагами… А Талица… Уж не вернуться, жаль, В дом бабушки, Где пахло пирогами.

За городом Азбукой Морзе Прерывист асфальт. Ветра колошматят поземкой по трассе – буяны. Где призрачны рощицы – Тусклый приземистый март Лениво и сонно сплетает свои икебаны.

Схоронен в снегах и глаза не мозолит погост. Уже непонятны для многих: — что – дроги, что — дровни. И празднуют в церкви Великий в терпении Пост, А мысли в дремучих желаниях липко греховны.

Вновь будет подписан и в этом году Конкордат Аскезы хорала С гурманством и смехом каприччо. В паяца легко превращается иерофант.

И с белым лицом И одетая словно черничка Весна предвещает И волю И гиблый инфаркт, Немного – надежды, И малость любви – Для приличья.

Может сдуру, а в общем,-запросто, дум особенно не неволя, встану рано, уйду без завтрака в лес прозрачный да в чисто поле.

И покажется : Не по зимнику, Что бульдозер нарезал финкой, А подамся за горы синие По наитию и инстинкту.

Просто прямо, А не гадательно,- Как по речке вниз на каноэ, Чтоб наполниться благодатью И небесною и земною.

Сыплет густо лучи янтарные Ликом Спасовым из киота День январский еще по-старому, Нынче выпавший на субботу.

Проще было бы взять и выспаться. Море снилось бы или Китеж… Птицы только пропишут ижицу — Будет жалко, коль не увидишь.

Свыше в белых гирляндах инея Без «дирола» дыханьем свежим Бог окликнет, глядишь, по имени. Станет страшно, что не безгрешен.

В девять ровно, как поезд с Ивделя, Звон ударит, И дьякон басом: Значит в храме в честь Трех Святителей Будет служба – престольный праздник.

Легкий зимний туман Как вуаль очень барственной дамы Волновался чуть-чуть И холодные тени скрывал. После службы Тайком Я плескался в кресте « иордани», И варил мне зрачки Ослепительно белый Урал.

Был предутренний час, Все давно отогрелись и спали, Только в скалах ревел Сумасшедший голодный шатун. Я забыл о былом, И о будущем думал едва ли. Все никак не умел Вдруг собраться и взяться за ум.

Есть ли в старости смысл? А с покорной усмешкой стареем, И щемящий закат Обнимает слепую тоску. Все больнее душе Отзываться на звуки свирели.

Наконец-то туман Будто бинт обвязал бересту. Кто-то вновь загадал Что-то доброе над колыбелью В миг, когда черканул Влет меня метеор по виску.

Днем луна и белесый скрип. Тридцать градусов. Городок Стал чужим на вид В новом ракурсе. Все строения за ДК Рядом — грузные, Посмотри-ка: Издалека:- Призмы с друзами. В серой хмари И солнца без, Электричества, Излучают алмазный блеск Кристаллический. Театральный немного флер, Флирт горжеткою. Или кто-то сюда забрел Из волшебников? И расслабленные Как сны В Баден — Бадене, Вверх Сиреневые дымы Густо падают. Держишь варежку у щеки, Ноги в валенках. В стужу лютую Мужики Тоже – паиньки. Но хватает в душе огня, Так что Тянется Прорезаемая лыжня Знаком равенства. Где сосновые леденцы Скалы хрумкают, Отпечатался след лисы. Дымкой. Думкою.

Сочельник. Солнце. И немые рощи. Даль акварель снегов и бирюзы. Звонили в сельском храме, Там, похоже, Заканчивались Царские Часы, И в равнодушно выспреннюю вечность Одновременно И числом под сто Кадили, вкусно пахнувшие, печки положено как им под Рождество,…

Сочельником крещенским в январе, Пробившись через вьюги и заносы, Крахмалом захрустели во дворе Серебряные острые морозы.

И хрусталем заиндевелый клен Тянул к окну озябшие фаланги,- Казалось: — подмороженным крылом Застенчиво в тепло просился ангел.

Всю ночь баюкал первобытный мрак Цветные сны, набитые в подушку, О кораблях в проливе Скагеррак, И о клубнике спелой на опушке.

Вдруг в чьих-то сенках петушок пропел, Как и ему положено на зорьке. И не от стужи мир оцепенел,- А в апокалипсическом восторге.