Николай Почтовалов - Пьеса для испорченного инструмента… Стихи и песни
Описание книги "Пьеса для испорченного инструмента… Стихи и песни"
Описание и краткое содержание "Пьеса для испорченного инструмента… Стихи и песни" читать бесплатно онлайн.
Довольно странное название я дал своей книге – даже сам призадумался: почему пьеса, да еще и для испорченного инструмента… Сегодня жизнь похожа на кем-то разыгрываемую пьеску – не очень (мягко говоря) хорошего качества, да еще и инструмент… испорчен. А для меня главным инструментом в жизни была, есть и будет душа. Ну, да ладно, не буду портить настроение: ВСЕ ПРЕКРАСНО, если, конечно, Ты, мой читатель, так считаешь.
Пьеса для испорченного инструмента…
© Николай Почтовалов, 2016
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Мутило… и продавленный диван впивался зло пружиной в ягодицу… Хотелось, братцы, даже удавиться, но за окном вдруг затянул баян. Он не играл, он – плакал… Под вальсок дворовый пес кивал хвостом кому-то… Был час – как будто бы промежду суток, — затягивай потуже поясок… Мечтал Иваныч, сплевывая зло, а тетка Марья, в стареньких калошах, свистела: день-то – чудо, прехороший, ишь, как с погодой нынче повезло! Висел июль в прокуренном окне, и было лень задернуть занавеску… Ее задернула услужливо невестка, сказав: «Хотите? – Возражений нет». Мелькнула мысль: ну, старина, пора: конец и есть, наверное, начало! И, оттолкнувшись молча от причала, я зазвучал… на кончике пера.
Охреневшая погода… Запотевшее окно… Сам себе кажусь уродом… И вокруг… одно г….
Бесконечность бытия душу просто истощает… Отпиваюсь ночью… чаем, в чаелюбах состоя.
Размышляется впотьмах о конце и о начале… Запиваю мысли чаем в недопонятых местах….
И, слетая с губ сухих, мысли, что во мне кричали, растворяясь в терпком чае, превращаются в стихи…
А желудок без помех, бытию обман прощая, принимает вместе с чаем и… раскаянье, и… грех…
Осень, снег… и никому нет дела, что душа, отдельная от тела, то взлетает, то опять садится, будто кем-то раненая птица… С телом жить она сейчас не может: пробежит мороз по тонкой коже — и она от тела отлетает… Дай ей Бог снежинкой не растаять…
«Ах, это карельское лето —…»
Ах, это карельское лето — сродни постоянной угрозе: морозов-то, вроде, и нету, но душу легко отморозить.
Нет, не хочу, не могу, не желаю, не стану ветру о чем-то нашептывать я у костра… Было бы, знаю, конечно, немножечко странным, если бы это признанье случилось вчера…
Может быть, это – меня закружили метели? Может быть, это – в душе проливные дожди? Может быть, это – те листья, что прошелестели и улетели, оставив меня позади?
А в облаках ослепительно белые птицы машут крылами беззвучно, как в старом кино… Жизнь – колесо… Мы с тобой – поржавевшие спицы… Было, все было, но очень, уж очень давно…
Было, все было: костер догорал на рассвете, чмокала каша, чаек закипал в котелке, песнями душу в тумане расплескивал ветер… Было, все было – как замок на желтом песке…
Выстрела в спину отчаянно жду… Ров до краев все еще не заполнен… Кто-то, быть может, об этом не помнит — к счастью, но… будет вернее – к стыду… Нет ни крестов, ни могил… Впереди есть только ночь – безнадежно бессонна… В ней каждый звук возвращается стоном, в ней – только эхо: жди, жди, жди…
В небесах пространно темных: майнэ либэ, майнэ либэ; и в глазах немного томных: майнэ либэ, майнэ либэ; на песке следами в море: майнэ либэ, майнэ либэ; даже кошка на заборе: майнэ либэ, майнэ либэ; волны с берега смывают майнэ либэ, майнэ либэ; в звуках неизбежно тает: майнэ либэ, майнэ либэ; все уходит, все приходит: майнэ либэ, майнэ либэ; все запутано в природе: майнэ либэ, майнэ либэ…
«Пахнет прелым… Вспомнил юность…»
Пахнет прелым… Вспомнил юность: поле, сено… А сутулость будет позже… Запоздало я пою глухому залу… Он, конечно же, не слышит… слышит, если только – свыше… А под крышей – паутина, в паутине – я, безвинный, вроде мухи, бьюсь устало: жизнь была и вдруг – пропала… Знала, стерва, что когда-то будет все-таки расплата… Дата, черт возьми, – пространна: то ли – поздно, то ли – рано…
«Плачет кто-то за окошком —…»
Плачет кто-то за окошком — я не плачу, я – смеюсь: мысли катятся горошком прямо на пол… Ну и пусть… Собирать я их не стану: голова трещит с утра… Как же все на свете странно: «Соловецкая» дыра…
Прочту письмо без стона и без крика: прошло сто лет, как будто – миг один, и только боль — занозой и уликой — СПЛИН…
Ты пишешь: все забыла и прощаю, плачу за все и сдача без нужды… Куда ж еще прощальней и слащавей? ТЫ…
Пусты слова, когда нет продолженья, и чувства раздражающе пусты… Что за проклятье, что за наважденье? ТЫ…
А мне давно с тобою одиноко, хоть миг судьбы в моей судьбе застыл; везде, всегда, повсюду и… без срока… ТЫ…
За день до смерти…
За день до смерти буду жить, не отвлекаясь на сомненья, и будет за окном кружить неуловимое везенье; и снег растает на губах, отдав свое мгновенье влаги, и запульсируют в стихах на сереньком клочке бумаги мне непонятные слова: о смысле жизни в этом мире, о том, что жизнь всегда права, о том, что только Бог помирит, о том, что смертью не помочь и жизнь, увы, не помогает… Уже осталась – только ночь… а что потом, – никто не знает…
Исповедь бывшего пьяницы
Я пью чаек… Жена заварит — хлебаю в неге и в тепле… Сегодня мы с женою в паре: чаек и сушки на столе… А было ж время золотое: не здесь, а где-то все же там… А может, вспоминать не стоит, жена ведь: все равно не дам…
Но было, что уж тут лукавить: душа плясала гопака, и было ж и кому поставить, и заплеталась в стих строка… Душа орала… Нынче – тихо: сижу в пледу – учтив и мил… Есть в душу вход. А где же выход? Ведь был же выход, был же, был…
Костры весенние отчаянно дымят… С огнем весной всегда – из рук вон плохо… А нам с тобой – тереть глаза да охать: ну отчего же листья вспыхнуть не хотят?
Они хотят, но… у желанья есть предел, как и в стихах: как ты себя не мучай, когда расплавишь лед под листьев кучей, погаснет пламя… Ты ж не этого хотел?
Слушай: может быть, услышишь, не услышишь, – не поймешь. Кто-то, может, рядом дышит, — ты не слышишь… Правда – ложь… В облаках плывет куда-то зарифмованная боль… Роль глухого воровата, ты глухого не неволь: он такой, каким когда-то уродился. Жизнь глупа — у него ума палата, но душа, увы, слепа: наугад бредет по свету и на ощупь ищет смысл… Смысла в смысле смысла нету, смысл – когда в раздумьях мысль. Просто пишется порою не о том. Прости, – устал: трудно быть твоим героем — я иллюзий не питал.
Холодеет рот от скуки, ноет правое плечо, вместо слов толпятся звуки, зазывая на крючок… И никак не разобраться: щупай – все равно не то… В голом зеркале паяцем ржет безумный конь в пальто… Не глумись, ноздря… Осколки захрустели под пятой… Скучно… нет от жизни толку в этой комнате пустой…
Зима (минус 36 и 6)
Зима… Уныло и темно… В пространстве – замкнутом и стылом — как облачка колечки дыма плывут в замерзшее окно… Как будто вечность замерла в столетних половицах пола… Я к этой вечности приколот: жизнь, как и комната, – мала…
Зима… И в липкой тишине ворчать не прекращает теща… С ворчаньем жить, наверно, проще моей простуженной стране… И голоса едва слышны, как на заброшенном погосте: дожди перемывают кости… они безропотно грешны…
Зима… Простуженный и злой, хрипатый голос только жальче… А в зеркале – уже не мальчик… Увы, и тут не повезло… И в комнате опять темно… В пространстве – замкнутом и стылом — моя душа колечком дыма плывет в замерзшее окно.
Подметает город осень: на траве пожухлой проседь, в небе хмуром лета просинь выцвела до дыр, желтых листьев эполеты на деревьях неодетых, — только я и… бабье лето путаем следы.
Все в округе поредело, даже дворник – между делом, да и то всегда несмело — листьями шуршит… Ты прости меня, прохожий, что опять мы непохожи: осень я свою не прожил, нет нужды спешить.
Было все, а что-то – мимо… Это знать невыносимо… Но давай судьбе простим мы осень на дворе. Ей бы – и зимой, и летом, и весной – кружить по свету, чтобы с песней недопетой в костерке гореть…