Леха Никонов: «Я не хочу никого вести за собой»

Свой пятый сборник стихов Никонов привез в Челябинск практически на закате тура: впереди еще три города, а потом, как говорит сам Леха, «можно расслабляться». За почти пять презентационных месяцев, «Медея» объехала пол-России, а одноименный спектакль в Санкт-Петербурге успели поставить, раскрутить и. запретить. Вето на постановку автор комментирует эмоционально и не всегда цензурно, после чего признает, что это, возможно и к лучшему.

— С поэмой я разделался в январе, — рассказывает в бэкстейдже Никонов. — У меня кризис был жесточайший. Сейчас я ее читаю — мне тяжело, если честно. Потому что «Медея» — это трагическая история, а я поэт-то уличный. У меня архетипы Медеи и Макбета. В меньшей степени Гамлета. В большей степени — себя. То, что в Питере запретили спектакль. ну, там же власть сменилась. Х. с ними.

«Всех вас сожрет огонь. Детей и взрослых, стариков. Здесь справедливость не при чем, здесь месть богов. АНАРХИЯ! О, солнце мира, пускай горят квартиры, дворцы и хижины. Пусть ночь обрушится на мир. Все революции пусть будут сразу! И весь ваш мир пусть захлебнется от крови красной!»

«Медея», песнь VII.

— Главное для меня в «Медее» — то, что я могу говорить на новом языке, который мне не свойственен. И достаточно убедительно, как я думаю, — размышляет Леха. — Может быть, он не такой зажигательный как раньше, и не для молодежи. Но это меня устраивает, ведь я тоже уже не молодежь. «Медея» сейчас отражает то, что у меня в голове. Буквально вообще. Я скорее вырос. Не помудрел, нет, потому что, мне кажется, и в 90 лет дебилом можно быть. Тут не от возраста. А можно мудрым быть в 15. Как Рэмбо.

Те, кто знаком с творчеством Никонова-поэта, согласятся, что в его больших стихах сюжета, как правило, нет. Будь то «Хард-кор», «Тримедин» или «Црб». С «Медеей» все иначе. Но вот что интересно — она написана на заказ, как, впрочем, и следующая за ней поэма «Макбет».

— Как удалось твои обычно наполненные ветром стихи ограничить дедлайном, рамками?

— У меня другое отношение. Когда ты не ограничиваешься рамками, у тебя открыты все возможности. И ты стоишь в хаосе. А когда тебе говорят «поставь Медею», у тебя есть канва, в которой ты можешь делать все, что хочешь. Я из Медеи сделал революционера, а в греческой традиции — это ревнивая женщина. То есть, в рамках формы я себя чувствую — лично я — гораздо свободнее, чем, например, просто так. Каждый раз, когда я пишу новый сборник, у меня вначале в голове появляется язык, которым я буду писать, а что и как, десятое дело вообще. Следующий сборник будет другим. Не имею понятия, каким именно, но уже знаю язык, на котором он будет написан. А как расскажешь язык? В следующих книгах я не собираюсь продолжать эту академическую традицию. Я тот, кто я есть. Тот, кто вырос во дворе с бандитами и сутенерами. Писать я могу либо о том, что знаю, либо на заказ.

Никонов признается — во вдохновение не верит.

— Человека в дурку надо отвозить. Санитаров вызывать и в дурку, если из него рвется и чешется творчество. Я пишу — это моя работа, как и любая другая. Одни песни поют, другие стихи пишут. Я также пишу стихи, как рассказывал Маяковский в своей статье года «Как я пишу стихи». Вдохновение — это поповское слово. Попов от литературы я имею ввиду, типа Пастернака и прочей нечисти. «Я ненавижу Пастернака. Он сдал поэта Мандельштама».

— В одном из твоих стихов ты говоришь «Очень скоро анархисты будут действовать иначе»? Как именно «иначе»?

— Валить мусоров да буржуев. Кто деньги наворовал и пользуется властью своей незаконно, тех будут убивать. Народ-то не на. шь. В России не было мира так долго никогда. 70 лет! Нет политиков вообще нормальных. Ни в России, нигде. Ганди. да и тот тоже с косяками. Если ты идешь в политику, ты считай, на голову себе колпак надеваешь и рожу в говне мажешь. Мы — и есть народ, а они не народ. Они не артисты, не художники, не поэты, не паяцы, не клоуны. они зарабатывают деньги на крови и нефти. В России будет революция и, как водится, только кровавая.

Леха Никонов отрицает любые намеки на свою культовость и сетует, что его слова крайне часто неверно трактуют.

— Человеку не стоит писать стихи, если он этого не умеет. Заколебали. Постоянно шлют. Надоело. Я же не критик, я не понимаю, почему мои слова воспринимаются как руководство к действию. С какой стати! Я не вождь, не руководитель. Я не хочу никого за собой вести. Я поэт, мне бы с собой разобраться! Меня постоянно трактуют неверно. Хочется сказать, б. нет, не так. «Медею» по любому поймут через пару лет только. Не раньше.

Если верить Никонову, то поэт от Блока до Пушкина проходит четыре этапа. Сначала он повсюду говорит «я — поэт» и доказывает это. Потом его принимают. Им восхищаются. И, наконец, отвергают. Челябинск принял питерского анархиста дружелюбно и спокойно. Без диспутов и шумных аплодисментов. В зале было на столько же свободно, на сколько свободно творчество самого Никонова.

— Знаешь, почему на меня стало меньше народа собираться, — спросил Леха после презентации? — Я становлюсь великим.