Из истории г. Мурома 30-х годов XX века: вето на религиозное наследие

Ист.: http://www.museum.murom.ru/wwwmus/history/Uvar5%5CMavlihanova.htm#_edn77, 2006.

Тридцатые годы прошлого века в России – время борьбы с религиозными «пережитками» – запрещения богослужений и колокольных звонов, закрытия монастырей и уничтожения культовых сооружений. В результате резко менялся не только исторический облик российских городов, но и их внутренний, некогда патриархальный уклад жизни, «перекраивались» судьбы людей. Город Муром не входил в число столичных и областных центров, где запрещалось оставаться политическим ссыльным, и те выбирали для проживания Муром. В частности, сюда перебрались многие сестры Дивеевского монастыря после его закрытия в 1927 г.

Сведения о жизни монахинь после закрытия Дивеевского монастыря встречаются в воспоминаниях В. Черной (впоследствии – игумении Ново-Девичьего монастыря), С.А. Булгаковой (монахини Дивеевского монастыря м. Серафимы) и А.П. Арцыбушева. Последний за восемьдесят с лишним лет своей бурной жизни удивительным образом связал Саров, Дивеево, Муром, Инту, Москву, Париж. Именно его воспоминания и легли в основу сообщения.

Важнейшими источниками по истории г. Мурома в тридцатых годах следует также считать дела из фондов Нижегородского губернского Исполкома* Государственного архива Нижегородской области. Задача моего сообщения состоит в выявлении круга источников и актуализации архивного наследия, что позволит в научно-практическом плане продолжить исследование этой малоизученной темы.

После закрытия Дивеевского монастыря в 1927 г. более полутора тысяч сестер (монахинь и послушниц) обязаны были покинуть родную обитель.1 Игумения Александра (Траковская, ум. 1941) благословила монахинь жить «в миру» в разных городах и селах, распределив среди сестер все главные святыни обители для сохранности. Себе и близким сестрам выбрала г. Муром. Большинство насельниц Дивеевской обители разбрелись по близлежащим селам, не желая по­кидать родную обитель в надежде дожить до лучших времен в Дивееве. Часть сестер перебралась в Москву и в Н. Новгород на Дивеевские подворья – в рукодельные мастерские, откуда их вскоре выселили2. В Арзамасской тюрьме в тридцатых годах было около двух тысяч монашек из окрестных монастырей, в т.ч. и Дивеевских3.

В 1930 году семья Арцыбушевых как семья расстрелянного врага народа была выслана из родного Дивеева в Муром. Сразу оговорим, что расстрелянный Михаил Петрович Арцыбушев не глава семьи, а ее опекун, на иждивении которого официально числилась вдова Петра Петровича с детьми. Вспоминая историю переезда семьи Арцыбушевых из Санкт-Петербурга в Дивеево, Алексей пишет, что лет за 5 до революционных событий «Петр Михайлович Арцыбушев, нотариус его величества, любя всем сердцем преп. Серафима, выбрал святую Дивеевскую землю местом постоянного жительства… для всей своей семьи. В 1912-м году… Дивеевский монастырь передал моему дедушке землю и домик, принадлежавшие раньше Михаилу Мантурову4. Я думаю, что это не могло быть продажей,5 поскольку преподобным Серафимом… строго было запрещено продавать мантуровскую землю в пятнадцать десятин. Мне известно, что дед мой Петр Михайлович Арцыбушев большую часть своего капитала пожертвовал потом обители. В Дивеевский монастырь поступили две его дочери - Наталия (золотошвейка, приняла схиму с именем Феофания) и Мария (приняла постриг с именем Варвара). Петр Михайлович очехлил мантуровский домик, а к нему пристроил огромный рубленый дом в двенадцать комнат. Таким образом, келия Мишеньки Мантурова, в которой когда-то так чудесно затеплилась лампадка,6 стала молельной моей бабушки Екатерины Юрьевны.

Моя мама, Татьяна Александровна Арцыбушева,7 урожденная Хвостова, дочь министра юстиции Александра Алексеевича Хвостова, выйдя замуж за моего отца Петра Петровича Арцыбушева, поселилась вместе с ним в этом доме, в котором я и родился (в 1919 г.) - последним и самым младшим в семье. С детства у меня осталась уверенность, что преподобный Серафим постоянно присутствовал и жил в нашем доме… Все в нашем доме было наполнено Саровом, Дивеевым и звоном монастырских колоколов, которые, как мне говорили, - повесил мой дед».8

Но детство Алексея Арцыбушева, пронизанное святостью и теплом родного дома, резко обрывается в январе 1930 г.одиннадцатилетний Алексей за шесть лет жизни в Муроме многое испытал и, со свойственной детям наблюдательностью и впечатлительностью, ярко описал впоследствии, оставив нам ценнейшие воспоминания.

Первое свое знакомство с органами уничтожения он начал с Арзамасского ОГПУ: «В народе эти четыре страшные буквы… расшифровывали: О! Господи! Помоги убежать! А в обратном чтении: Убежишь. Поймают. Голову оторвут… Мы были их жертвой, двое детей и тридцатичетырехлетняя женщина. Сквозь зубы, смакуя каждое слово, «рыцарь революции» читал: «Татьяна Александровна Арцыбушева, вдова расстрелянного вредителя М. П. Арцыбушева… и дети его, Серафим и Алексей, приговариваются к ссылке, минус шесть» 9.

Это означало, что ссыльный имеет право выбрать любой город, кроме столичных городов и областных центров. Татьяна Александровна выбрала Муром, т.к., во-первых, это сравнительно близко от Москвы, а, во-вторых, было куда приткнуться на первое время с детьми. Там поселились после разгона Дивеевского монастыря две тетушки – монахини Арцыбушевы. Тетя Наташа, хорошо зная немецкий язык, устроилась переводчицей на завод, который строили немцы, тетя Маруся – художницей в краеведческий музей.

«Мы едем в трясущемся, вихляющем из стороны в сторону вагоне… Вот поезд пробежал длинный мост над заснеженной Окой, а на крутом его берегу — древний-древний город Муром, со множеством храмов, монастырей за белокаменными стенами, огромным собором в центре города, заснеженными домами и садами, сбегающими к Оке. Поезд подкатил к вокзалу, на фасаде которого славянской вязью точеным кирпичом выложено: МУРОМЪ».10

На следующий день приезда в Муром семья Арцыбушевых пошла на «поклон» к матушке игумении Александре (Траковской) в маленький домик против Благовещенского монастыря, в храме которого пели и служили дивеевские сестры. Храм этот, единственный впоследствии действующий храм в городе, превратился таким образом в «подобие маленького Дивеевского подворья, где правили службы по-дивеевски»11.

Известные сегодня рассказы о сохранении в Муроме дивеевских святынь12 берут свое начало именно в воспоминаниях А. Арцыбушева, что в темном углу меленькой келии матушки стояла чудотворная икона Умиление — икона Божией Матери, перед которой коленопрек­лоненно скончался преподобный. «Мы все приложились к ней, но тогда я не мог представить, какую огромную роль сыграет в моей жизни эта икона. Она всегда появлялась неожиданно в самые трудные периоды моей жизни и мне была известна ее потаенная жизнь, о чем я рассажу в свое время»13.

Итак, монахини бережно перенесли духовные традиции, ценности и святыни Дивеева в Муром. По словам Алексея «Дивеево снова было рядом, но нам было не до него. Мы с братом оказались белыми воронами. Инстинкт самозащиты сильнее, чем все прочитанные нами акафисты. И постепенно я превратился в уличного мальчишку, стал муромской шпаной. Обнаженная правда жизни, тщательно скрываемая от нас в Дивеево, захлестнула меня своей упоительной волной. Моя душа, как сухая губка, впитывала в себя эту «правду», горькую и заманчивую своей новизной».14

Типична своими трудностями «новая жизнь» ссыльных. Поначалу Арцыбушевым с большим трудом удалось найти жилище. Одинокая кривая и горбатая старуха, пожалев их, пустила к себе на пол в избенку у самого берега Оки на краю Якиманской слободы. Далее за Якиманской следовала Дмитровская слобода с большой ткацкой фабрикой. Испокон века лежала вражда между двумя слободами. Якиманские парни били дмитровских, и наоборот. У первых было то преимуществ,о что дмитровские в город ходили через Якиманку, другого пути не было. Ежедневно разыгрывались баталии. «Окончив эту драчную школу, пройдя через все ее классы, я уж больше никого и ничего не боялся… К весне я вырос и окреп, матом ругался изощренно «на распев». На улице был «в законе»… Улице суждено стать моим вторым домом, а в скором времени вожаком и организатором многих моих злоключений».15

К осени Арцыбушевы перебрались в комнату в доме Привезенцевых на Штабе, которая казалась им «после половой жизни на Якиманке… дворцом, залом для танцев». Штабом называлась часть города Мурома по другую сторону глубокого оврага, поросшего лесом. Муромские били штабных, и наоборот. Штабные драки шли своим чередом, и кулаки тренировались… На крутом обрыве, с которого открываются заокские дали, стояли два храма, один огромный многокупольный, второй шатровый16. Рядом памятники и кресты кладбища, на котором давно уже не хоронили.

Спустя примерно год жизни на Штабу, семья ссыльных перебрались «в большой подвал с двумя комнатами на Напольной. Это тоже окраина, окна смотрели на широкий луг и на Напольное кладбище с закрытым храмом, заросшее деревьями, у которых хоронили каждый день с духовым оркестром в красных гробах старых большевиков, не доживших до своего расстрела, а потому с почестями. Пока на похороны звали и батюшек. На этом кладбище спустя годы легли в землю: бабушка (инокиня Екатерина), тетя Маруся (монахиня Варвара), тетя Наташа (схимонахиня Феофания) и масса дивеевских сестер… А пока еще мы с братом Симкой ходим к тетушкам. Бабушка наша, как и мы, получила ссылку минус шесть, но не взяла себе сразу Муром местом ссылки, а выбрала Лукоянов, куда и отправилась в полном, никому не понятном одиночестве. Через год она взвыла там от тоски и выхлопотала переезд в Муром, но поселилась отдельно. Чаще я ходил к тете Марусе, которая дома писала картины на революци­онные темы, каких-то солдат на бронепоезде для музея. Она всегда с радостью кормила меня чем-то и совала какие-то гроши… Маме редко удавалось видеть нас из-за непрестанной работы… Устроясь на работу в женской консультации, дежуря в яслях, она перекрестила в тазу с водой для купания всех детей, о которых была уверена, что они не крещены…»17

Алексей отмечает особо, что «в Муроме было очень много ссыльных, большей частью высланных из Москвы так называемых церковников. В то время шло гонение на всю активную интеллигенцию, она группировалась, создавая свои общины при храмах, в которых еще уцелели и служили высокие духом и крепкие верой батюшки: о. Сергий Мечев, о. Серафим Битюгов, о. Андрей Эльбсон, о. Серафим Звездинский (служил в Меленках) и многие другие». И добавляет, что «это были времена великой смуты, раздиравшей Церковь не только снаружи, но и изнутри. Духовно настроенные души тянулись к старчеству, искали духовного руководства. Скрывавшиеся и подпольно служившие батюшки имели свои точки по городкам, деревням и поселкам, в которых жили их духовные дети, покупавшие хибарки на самых окраинах селений, ближе к лесу и подальше от людских глаз, с тем, чтобы незамеченным ночью мог прийти человек. Живет такая старушенция на отшибе, мало кто ею интересуется, а у нее в чуланчике или в сарае за аккуратно сложенными дровами идет служба, и за ней народ, пришедший лесными тропами за много километров из разных городов. Таких точек много. На одном месте батюшка долго не засиживается, опасно. Темными ночами, проселочными дорогами бредет старичок со старушкой — еще не пропели утренние петухи, а они уже в хате, а там все готово для службы и духовные дети, заранее предупрежденные, дожидаются. И так из года в год ходят старички проселками, в котомках — облачение из марли, на груди — дарохранительница. У старичков этих есть и имя, и сан, но главное есть великое мужество и преданные дети, хранящие тайну как зеницу ока: промеж себя говорят они все о какой-то ТЕТЕ. Тетя там-то, тетя сказала то-то, тетя просила, тетя ушла, пришла, будет. Так ТЕТЯ, он же архимандрит Серафим Даниловский, ходил в 30-х годах неуловимый пешком по городам и весям, хотя охотились за ним, оценив его голову в 25 000 рублей, но иуды не нашлось. Было много подобных ему ТЕТЬ…»18

Кроме подобных нелегальных служб, под влиянием ужесточающихся гонений на священнослужителей возникает система поочередного исполнения церковных служб верующими. Об этом говорят архивные «Директивы центра и организация вопросов по руководству низовым аппаратом», а именно – «не подлежащий разглашению» запрос краевой комиссии в постоянную комиссию по культам при Президиуме ВЦИК: «На территории Горьковского края есть религиозные объединения, где нет постоянных служителей культа, и религиозные обряды выполняются верующими, преимущественно из числа стариков, поочередно. Вопрос, обязано ли в этом случае религиозное объединение представлять в регистрационные органы анкеты по установленной форме на всех лиц привлекаемых к поочередному выполнению религиозных обрядов и можно ли этих лиц служителями культа считать со всеми вытекающими отсюда последствиями?

[Ответ] Исходя из факта систематически постоянно выполняемых ими обязанностей служителей культа приобретает характер профессии, следовательно, взять их на учет, как служителей культа, лишить избирательных прав, исключить из колхоза и т.д. Если поочередно сами верующие - вопрос о предоставлении анкет отпадает, т.к. совершение религиозных обрядов у членов данного объединения не является их профессией».19

В Муроме многих батюшек до поры до времени держали под надзором по ссылкам, но пока ходили они по городу в рясах и, не особенно таясь, служили дома. Настоящие катакомбы, нелегальное существование и физическое уничтожение их началось с 1934-35 гг…

Жизнь по-новому началась у ссыльных Арцыбушевых, когда семья сняла примечательную своими посетителями квартиру у Елизаветы Дементьевны Варюжкиной на Лакиной улице, д. 43. Живут здесь дивеевские матушки, обеспечивая себя тем, что простегивают одеяла. Идут службы - утром и вечером по монастырскому уставу. Сюда приезжает в Муром в ссылку иеромонах Андрей Эльбсон. История его появления заслуживает внимания.

Весь первый этаж сняла Татьяна Николаевна Ростовцева, родная сестра жены Менжинского, заместителя и соратника железного Феликса - "рыцаря революции". И Ягода рядом. Целый букет палачей! У Татьяны Николаевны пропуск в Кремль к сестре. Она хорошо знает всю эту банду по мужу сестры. При встрече она не подает им руку.

— Они все у вас в крови, — как бы шутя говорит она им.

— Да что Вы, Татьяна Николаевна, — отшучиваются они, — разве это кровь, она ж у врагов собачья, какая жалость может быть к врагам. |

— Ну, положим, не все там у вас враги. Вот батюшку недавно посадили, какой же он враг?

— А! Вам снова хочется освободить очередного батюшку? Которого? Их у нас пруд-пруди!

— Андрея Яковлевича Эльбсона. Дайте ссылку, что вам стоит.

— Для Вас, голубушка, чего не сделаешь. Завтра ж сошлем!

Так отец Андрей оказался в Муроме и на Лакина, 43. К нему из Москвы едут его духовные дети. Чтоб приезжие впервые не спрашивали ни у кого и не искали дома, мелом по бревнам нарисована метровая 43, ее видно издалека.20

Приезжал в Муром и отец Михаил Шик, полный георгиевский кавалер, награжденный за храбрость в первую мировую войну всеми четырьмя степенями георгиевского креста, во время революции принявший священство и погибший в лагерях. Имя его увековечено в мраморе в Георгиевском зале Кремля.

Много «отцов» собиралось на Лакина, 43. Они бурно обсуждали положение церкви, необходимость собора для решения всех острых ее проблем, что-то писали, в чем-то спорили. Недалеко жила семья о. Сергия Сидорова, с 1933 г. он получил приход в Дмитровской Слободе под Муромом. Ему удавалось служить в храмах дальних сел, и туда бросалась толпа ссыльных. О. Сергия раньше всех схватили21. Впоследствии стало известно, что о. Сергий был расстрелян (в 1937 г. в один день с Михаилом Шиком на Бутовском полигоне НКВД).22

Судьбы ссыльных дивеевских сестер, с молитвенной кротостью принимающих скитания и трудности, во многом похожи. Угасла в Муромской ссылке жизнь подвижницы схимонахини Анатолии - в миру Зои Викторовны Якубович (1874 -1949). Родом из небогатой дворянской семьи г. Саратова, где получила образование в женской гимназии. Интерес к духовной жизни проявился рано. Овдовев в тридцать три года, по благословению саровского старца-затворника иеросхимонаха Василия,23 Зоя вместе с сестрой Лидией поступили в общинку и год прожили в местечке Ундол Владимирской губ., где старец благословил основать пустынь. По словам дивеевской блаженной Прасковьи Ивановны, поступили в послушание в Серафимо-Дивеевском монастыре, приняли постриг в мантию, затем в схиму (вскоре после определения врачами раковой болезни у Зои и последующего исцеляющего паломничества в Оптину к старцу о. Варсонофию). В Дивееве подвизались до его закрытия в 1927 г. Затем годы скитаний: д. Вертьяново, д. Череватово, с. Дивеево, Муром, арест, Владимирская тюрьма строгого режима (1932-1933), Кулебаки. Наконец, в 1937 г. Елизаветой Щ.- духовной дочерью м. Анатолии - был куплен небольшой домик в Муроме, мать Рафаила с Елизаветой заняли комнату, а мать Анатолия поселилась в бывшей кладовке с решеткой на окошке. Комнатка была не приспособлена для жилья, холодная и полутемная, с не утепленным полом, но мать Анатолия дороже всего ценила уединение и ради него все терпела. М. Анатолия была прозорлива24. Болея с зимы 1948-го, мать Анатолия, заметно слабела и старалась уединяться, все реже принимала сестер. Приняла счастливую кончину в час причастия в 1949г.»25.

Примечательна жизнь Веры Леонидовны Чичаговой (1879- 1962), подававшей большие надежды молодой дивеевской монахини, закончившей свои дни в Муроме. Из четырех дочерей26 Леонида Михайловича27 старшая Вера поступила в Дивеевский монастырь шестнадцати лет. Будучи светской барышней, к монастырской жизни не готова. Очень талантливая, она имела хороший голос и была необыкновенно хороша собой - высокая, стройная.

На Дивеевском монастырском подворье в Петергофе она училась в консерватории и по окончании хорошо управляла правым хором монастыря, став главной регентшей. Вера была пострижена в рясофор. Однако жизнь в монастыре тяготила девушку из-за отсутствии духовной поддержки, у ее отца в это время отношения с матерью игуменией были испорчены,28 что отражалось и на самой Вере. Расстроив нервы, она решила полечиться в специальном санатории,29 где встретилась с офицером Г. Ковригой, вышла замуж и в монастырь не верну­лась.

Для митрополита это был страшный удар, всю жизнь он не мог ей этого простить и сделал это только незадолго до смерти. Ведь даже государю было известно о его дочери в Дивееве. Она же известила отца о своем замужестве запросто, прислав телеграмму с подписью «Вера и Гриша». Вскоре родился сын Леонид. Жизнь с мужем не сложилась. С отцом отношения порваны, да и сестры в тяжелом положении. В войне 1914 года муж был убит; а за войной последовала революция 1917 г. Она осталась одна с маленьким ребенком на руках без всяких средств. Приехала в Нижегородскую губернию работать регентшей в с. Хрипуново Ардатовского уезда. Позже переехала в заводской поселок Кулебаки, оттуда - в Муром, где было много монахинь после разгона Дивеевского монастыря. Сын вырос, женился, у него родилось двое мальчиков. С ними Вера Леонидовна и жила, да с ней жила преданная ей послушница-монахиня Дивеевского монастыря Екатерина. Сын погиб в Великую Отечественную войну, некоторое время Вера Леонидовна продолжала жить с невесткой и внуками. После войны невестка вышла замуж, и ей пришлось переселиться вместе с Катей в крохотную комнатку, где они прожили до самой смерти.

Во время болезни она однажды открыла глаза и увидела, что у кровати стоит первоначальница Дивеевского монастыря м. Александра. Видела также вещие сны, например, за столом сидят сестры, а Царица Небесная показывает, кого из них брать в тюрьму, и монахинь вскоре «забрали». Другой сон - слышит в монастырском соборе прекрасное пение, Вера хочет войти, а ее не впускают со словами, что одних монахинь пустят. Под сильным впечатлением от сна она стала думать о принятии пострига и подала прошение патриарху Алексию. Сначала ответ был отрицательный, потому что он прекрасно знал всю семью Чичаговых и все, что произошло с ней. Но незадолго до смерти Вере Леонидовне был разрешен постриг с именем Вероника, который совершил архиепископ Онисим в Муроме. Вскоре она слегла совсем года на полтора. Имела небольшую пенсию и сама зарабатывала перепиской акафистов. Скончалась м. Вероника праведно в 1962 года под праздник Св. Троицы, Катя - несколькими годами позднее и похоронена тоже в Муроме30.

«Уходят одна за другой на вечный покой дивеевские сестры – оставшиеся дивеевские матушки поют все тот же Дивеевский распев неповторимый, с раннего детства мною любимый, - вспоминает Алексей Арцыбушев, – с какими слезами, с какой сердечной мукой и радостью, спустя много-много лет, прошед огонь и воду и медные трубы сталинских лагерей [видимо, в 1958 году] услышал его снова в муромском, единственно уцелевшем храме…»31

Таким образом, в религиозной жизни Мурома тридцатых годов прошлого века возникают дивеевские монастырские традиции, перенесенные ссыльными монахинями и сестрами в «миру» из Дивеева.

Насколько непросто в то время складывались жизненные реалии для зрелых людей, осознанно избравших свой жребий, настолько юношеское восприятие подобных обстоятельств ценно непредвзятостью суждений, умением действовать, «не мудрствуя», и тем самым выживать в любых ситуациях. Алексей Арцыбушев во время «муромского» периода, со свойственной ему предприимчивостью сменил множество занятий, каждое из которого достойно кисти мастера-сатирика. Он стучал по наковальне молотом в кроватной мастерской артели «Детский труд», работая молотобойцем. Разводил «сталинских бычков», которых под лозунгом «Социализм – это кролики!» политики провозгласили панацеей от всех бед. Не менее успешная его авантюра – сбор средств на строительство эскадры по подписным листам «Подайте на флотилию!» - с неотразимым для сдающих денежки наличием печати и графы для подписей.32 Слава Арцыбушева гремела, «а вернее бесславие – не раз за хулиганство вышибали из школы, курил уже в открытую, играл в карты на чердаках, грабил сады и огороды, воровал, не давал проходу девкам»,33 т.е. был отъявленной шпаной. Прекратив хулиганский образ жизни, он со всей азартностью и страстностью своей натуры… погрузился с головой «в театральную пучину». Проникновенно описывает он свою трехлетнюю блестящую артистическую карьеру в Муромском театре, к слову, скомплектованном режиссером Н.В. Зориным на актерской бирже в Москве.34

Постепенно налаживалась жизнь многострадальной семьи: курсы в фельдшерской школе Татьяна Александровна Арцыбушева окончила с отличием. Поначалу, сколько бы она ни писала и в какие инстанции ни посылала писем, в которых доказывала, что она не вдова расстрелянного, а жена и вдова его брата, а следовательно, и дети не его, ответа не было. Какая разница, если ты - ВРАГ! Но «наконец всенародному старосте М. И. Калинину пришло время вспомнить маленький давным-давно забытый им эпизод из своей дореволюционной жизни. Ему об этом напомнило мамино письмо, чудом до него дошедшее. А мама вспомнила рассказ своего отца, как в бытность свою министром внутренних дел он получил телеграмму от некого Михаила Ивановича Калинина, ссыльного за что-то революционное, с жалобой на местную власть, не отпускающего его на похороны своей матери. Министр Хвостов немедленно дал распоряжение: «ОТПУСТИТЬ!» Это и был он, всесоюзный староста. Мама написала ему суть своего дела и тактично напомнила ему этот случай и что она дочь того самого, кто сердечно отнесся к его просьбе. В ответ на это М. И. Калинин соизволил вникнуть в суть дела, и с мамы ссылка была снята. Но мы оставались в Муроме, искать новый город не было смысла. Самое страшное было позади…»35

Нельзя обойти молчанием еще один печальный сюжет из воспоминаний Алексея Арцыбушева, касающийся облика города Мурома при уничтожении церквей: «В Муроме было огромное количество древнейших храмов, ведущих свое летоисчисление от начала Муромского княжества. Храмы были красоты необычайной, большие и маленькие, шатровые и многоглавые. Муром с Оки красовался ими, как сказочный град Китеж…

Задолго радио и газеты «Приокская правда» и «Муромский рабочий» объявили о беспроигрышной лотерее, билеты которой будут выдаваться каждому, кто придет в такой-то день и в такой-то час с ломами, лопатами, кирками и мотыгами на центральную площадь города, к памятнику Ильича, призывно задравшего свою длань в небо. В ночь под этот день город сотрясали мощные взрывы, дрожали стекла в домах, крестились люди, испуганные грохотом. Наутро храмов не было. Они лежали в грудах битого кирпича и белых камней. С бодрой песней интернационала в сопровождении духовых оркестров, ревущих: «Весь мир. разрушим до основания. мы свой, мы новый. », двинулась могучая рать русских баб и мужиков, предварительно получивших лотерейные билетики, специально выпущенные к этому торжеству, к этому пиру — растаскивать, разгребать, грузить на крестьянские телеги былую славу, гордость и величие духа своей страны. Кирпичом мостили улицы, развозя его телегами по городу. По беспроигрышной лотерее, разыгранной после того, когда храмы были сравнены с землей, участники сей варварской вакханалии несли домой: кто — хрюкающего поросенка, кто — петуха, кто — курицу…»36

Детская память не донесла до нас точной даты или названий разрушенных храмов, но точно подметила мятущийся дух разрушения в народе, наивно полагающем, что можно легко построить будущее на разрушенном прошлом. Документы Государственного архива Нижегородской области менее эмоциональны, но столь же достоверно говорят о растущих в Муроме в тридцатых годах тенденциях на уничтожение религиозного наследия предков.

В 1929 году возникает вопрос о закрытии сразу половины всех действующих церквей г. Мурома.

В своем докладе в Президиум ВЦИК Президиум Крайисполкома апеллирует к «многочисленным собраниям трудящихся г. Мурома во время предвыборной кампании 1928-29 гг. с наказом вновь избираемому Муромскому Горисполкому принять меры к закрытию нескольких церквей для нужд, т.к. в г. Муроме ощущается острая нужда в подобных учреждениях».

В «процессе» выполнения наказа избирателей, Муромский горсовет выяснил, что «необходимо закрыть для разных культурно-просветительских и общественных нужд не менее 8 церквей из 16 существующих в г. Муроме и наметил к закрытию в числе других также Богородицкий собор и Воздвиженскую церковь».

Весьма любопытны сведения, собранные по настоящему делу.

«В г. Муроме на 16 церквей приходится 2050 верующих, из которых 427 живут вне пределов города. Среднее число верующих на каждую церковь – 200 человек, при чем средние площади церкви – 400 кв. м полностью верующими не используется. В частности Богородицкий собор имеет общину верующих в 223 человек. Договор с общиной заключен 23 июня 1923 года. В нем предложено размещение музея местного края. Актом осмотра от 18.11.1929 г. установлено, что здание собора возможно использовать под музей без всяких затрат. Воздвиженскую церковь использует религиозная община в 422 человека и передана по договору от 23.04.1923 г. она находится вблизь фабрик «Красный луч» и «Красный прядильщик» и предположена для устройства в ней клуба для рабочих указанных фабрик. Согласно технического акта от 19.11-29 г. приспособление ее под клуб возможно с затратою 12276 руб. Средства выделяются общественными организациями в сумме 40 000 руб. Здание на учете Главнауки не состоит.

Интересы верующих закрываемых церквей вполне обеспечены остающимися в г. Муроме культовыми зданиями.

Президиум Крайисполкома рассмотрев настоящее дело в заседании секретариата 6.12-29 г. и приняв во внимание, что в г. Муроме ощущается острейшая нужда в помещениях культурно-просветительских целей и временно для государственных надобностей для хранения хлеба (курсив мой – Е.М.), что о закрытии 8-ми церквей перечисленных ниже ходатайствуют трудящиеся г. Мурома, что переоборудовать эти церкви под указанные выше помещения технически возможно и для такого переоборудования имеются налицо необходимые денежные средства и что религиозные нужды верующих г. Мурома в количестве всего 1623 человека (всего населения в Муроме 26 тыс. чел.) вполне могут обслужить остающиеся в пользовании и распоряжении верующих 8 других церквей постановил:

Договора на использование верующими 8 церквей, в т.ч. Богородицкий собор и Воздвиженскую церковь – расторгнуть и использовать здания их под культурные и государственные надобности. Порядок использования Богородицкого собора согласовать с Главнаукой.

Постановление это верующим объявлено и жалобы на это постановление поступили от религиозных общин Богородицкого собора и Воздвиженской церкви.

Президиум КИ просит постановление Секретариата КИ от 06.12.29 г. о закрытии указанных выше церквей утвердить и жалобы верующих оставить без последствий»37.

Но 27 декабря 1929 года из нижегородского кремля, из «Дворца Свободы» от Президиума Нижкрайисполкома Советов рабочих, крестьянских и красноармейских Депутатов в Крайадмуправление пришла просьба вернуть ему дело, посланное 7.12.1929 г. ввиду поданного группой верующих заявления о пересмотре постановления о закрытии Крестовоздвиженской церкви в Муроме38.

Можно предположить благоприятный исход дела для ревностных верующих этой церкви, но результат оказался другим. Борьба идет пока лишь на бумажно-бюрократическом фронте и «в заседаниях».

29.12.1929 Муромский горсовет пишет Нижкрайадмуправлению: «Согласно постановления Секретариата КИК от 6.12.29 (протокол № 3) о закрытии в Муроме церквей, находящихся в непосредственном ведении музейного отдела Главнауки Наркомпроса следующие церкви: а) Богородицкий собор ХVI в. б) Николо-Можайская церковь XVII в. в) Николо-Зарядская церковь XVII в. г) Воскресенская церковь XVII в. согласно описи имеющегося в делах Муромского Горсовета присланного бывшим Владимирским Губисполкомом от 21.05.1929 г. посылаем вам согласно указанного отношения фотографические съемки в 2-х экземплярах внутреннего вида, а также наружного – всего 24 штуки, просим ускорить согласно решения Нижегородского КИКа согласовать с Главнаукой на предмет использования упомянутых церквей под культурные нужды города, согласно решения избирателей рабоче-общественных организаций. О последующем ответом не задержите».39 Председатель Горсовета Самсонов, подписав это послание, вызвал заинтересованную в получении «24 экз. фотосъемки» переписку40.

20 декабря 1930 г. Президиум ВЦИК Советов окончательно решил «Постановление Нижегородского КИКа утвердить в отношении закрытия в г. Муроме церквей: Сретенской, Рождественской, Николо-Зарядной, Козьмо-Демьяновской, Николо-Можайской, Воскресенской, Воздвиженской. Здание Богородицкого собора оставить в пользовании верующих».41

Этот первый опыт закрытия семи муромских церквей дает импульс к последующим действиям, не столь масштабным, но результативным.

В январе 1935 г. г. Муроме действовало 8 церквей42, к слову, не упоминается в документах церковь Иоанна Предтечи, вероятно, она была закрыта в промежуток времени с 1930 по 1934 гг.43