"И, значит, остались только иллюзия и дорога". Стихи Иосифа Бродского

12 мая 1972 года поэта Иосифа Бродского вызвали в ОВИР и поставили перед выбором: эмиграция или тюрьма и психбольница. 4 июня Бродский вылетел в Вену и больше никогда не вернулся на родину. РИА Новости вспомнило некоторые "знаковые" произведения этого "русского поэта и американского гражданина".

По словам самого Иосифа Александровича, стихи он начал писать в 18 лет. Однако можно найти и произведения, датированные 1956-57 годами, то есть созданные поэтом в 16-17-летнем возрасте. Среди них - стихотворение "Памятник Пушкину", громко заявившее о рождении нового таланта.

Памятник Пушкину

…И Пушкин падает в голубоватый колючий снегЭ. Багрицкий.

…И тишина.И более ни слова.И эхо.Да еще усталость.…Свои стихидоканчивая кровью,они на землю глухо опускались.Потом глядели медленнои нежно.Им было дико, холоднои странно.Над ними наклонялись безнадежноседые доктора и секунданты.Над ними звезды, вздрагивая,пели,над ними останавливалисьветры…

Пустой бульвар.И пение метели.Пустой бульвар.И памятник поэту.Пустой бульвар.И пение метели.И головаопущена устало.

…В такую ночьворочаться в постелиприятней,чем стоятьна пьедесталах.

Уже в своей ранней лирике Иосиф Бродский демонстрирует виртуозное владение звукописью - повторы, ассонансы, аллитерации, анафоры. Вскоре именно музыкальность стиха станет своего рода визитной карточкой поэта.

Пилигримы

"Мои мечты и чувства в сотый разИдут к тебе дорогой пилигримов"В. Шекспир

Мимо ристалищ, капищ,мимо храмов и баров,мимо шикарных кладбищ,мимо больших базаров,мира и горя мимо,мимо Мекки и Рима,синим солнцем палимы,идут по земле пилигримы.Увечны они, горбаты,голодны, полуодеты,глаза их полны заката,сердца их полны рассвета.За ними поют пустыни,вспыхивают зарницы,звезды горят над ними,и хрипло кричат им птицы:что мир останется прежним,да, останется прежним,ослепительно снежным,и сомнительно нежным,мир останется лживым,мир останется вечным,может быть, постижимым,но все-таки бесконечным.И, значит, не будет толкаот веры в себя да в Бога.. И, значит, остались толькоиллюзия и дорога.И быть над землей закатам,и быть над землей рассветам.Удобрить ее солдатам.Одобрить ее поэтам.

29 ноября 1963 года в газете "Вечерний Ленинград" появилась статья "Окололитературный трутень", призванная обличить "паразитический образ жизни" молодого поэта Бродского. Она и положила начало травле Иосифа Александровича, за которым последовал арест по обвинению в тунеядстве 13 февраля 1964 года, слушания в суде (законспектированные Фридой Вигдоровой тексты которых впоследствии вышли самиздатом и обрели огласку на Западе и в США) и ссылка в Коношский район Архангельской области, из которой, впрочем, был вызволен "мировой общественностью" (письма в защиту Бродского отправили Шостакович, Маршак, Чуковский, Паустовский, Твардовский, Герман и даже Сартр) уже через полтора года. С 1965 по 1972 год Бродский входил в состав профгруппы при Ленинградском отделении Союза писателей. Именно в это время появилось известное "письмо" - стихотворение, обращенное к поэту и литературоведу Льву Владимировичу Лосеву (настоящая фамилия - Лифшиц).

Я всегда твердил, что судьба - игра.Что зачем нам рыба, раз есть икра.Что готический стиль победит, как школа,как способность торчать, избежав укола.Я сижу у окна. За окном осина.Я любил немногих. Однако - сильно.

Я считал, что лес - только часть полена.Что зачем вся дева, раз есть колено.Что, устав от поднятой веком пыли,русский глаз отдохнет на эстонском шпиле.Я сижу у окна. Я помыл посуду.Я был счастлив здесь, и уже не буду.

Я писал, что в лампочке - ужас пола.Что любовь, как акт, лишена глагола.Что не знал Эвклид, что, сходя на конус,вещь обретает не ноль, но Хронос.Я сижу у окна. Вспоминаю юность.Улыбнусь порою, порой отплюнусь.

Я сказал, что лист разрушает почку.И что семя, упавши в дурную почву,не дает побега; что луг с полянойесть пример рукоблудья, в Природе данный.Я сижу у окна, обхватив колени,в обществе собственной грузной тени.

Моя песня была лишена мотива,но зато ее хором не спеть. Не диво,что в награду мне за такие речисвоих ног никто не кладет на плечи.Я сижу у окна в темноте; как скорый,море гремит за волнистой шторой.

Гражданин второсортной эпохи, гордопризнаю я товаром второго сортасвои лучшие мысли и дням грядущимя дарю их как опыт борьбы с удушьем.Я сижу в темноте. И она не хужев комнате, чем темнота снаружи.

В эмиграции Иосиф Александрович лично познакомился со своим кумиром Уистеном Оденом и, помимо творчества, посвятил себя переводам и преподавательской деятельности. Его ориентирами в поэзии по-прежнему оставались Цветаева, Мандельштам, Пастернак, Ахматова, Кавафис, Фрост и Рильке. Но восприимчивый к чужому слогу Бродский все же стремился создавать нечто оригинальное, ставя в своей творческой лаборатории все более смелые эксперименты с размерами и образами.

Только пепел знает, что значит сгореть дотла.Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперед:не все уносимо ветром, не все метла,широко забирая по двору, подберет.Мы останемся смятым окурком, плевком, в тенипод скамьей, куда угол проникнуть лучу не даст.И слежимся в обнимку с грязью, считая дни,в перегной, в осадок, в культурный пласт.Замаравши совок, археолог разинет пастьотрыгнуть; но его открытие прогремитна весь мир, как зарытая в землю страсть,как обратная версия пирамид."Падаль!" выдохнет он, обхватив живот,но окажется дальше от нас, чем земля от птиц,потому что падаль - свобода от клеток, свобода отцелого: апофеоз частиц.

1987 год принес Иосифу Бродскому высшее признание - он был удостоен Нобелевской премии в области литературы с формулировкой "за всеобъемлющее творчество, насыщенное чистотой мысли и яркостью поэзии". Таким образом Иосиф Александрович стал пятым русским лауреатом за историю премии и встал в один ряд с Иваном Буниным, Борисом Пастернаком, Михаилом Шолоховым и Александром Солженицыным. Часть денежного вознаграждения Бродский потратил на создание в Нью-Йорке ресторана "Русский самовар" - в долю вошел и легендарный танцовщик и близкий друг поэта Михаил Барышников.

Михаилу Барышникову (поздний вариант)

Раньше мы поливали газон из лейки.В комара попадали из трехлинейки.Жука сажали, как турка, на кол.И жук не жужжал, комар не плакал.

Теперь поливают нас, и все реже – ливень.Кто хочет сует нам в ребро свой бивень.Что до жука и его жужжанья,всюду сходят с ума машины для подражанья.

Видно, время бежит; но не как часы, а прямо.И впереди, говорят, не гора, а яма.И рассказывают, кто приезжал оттуда,что погода там лучше, когда нам худо.

Помнишь скромный музей, где не раз видалиодного реалиста шедевр "Не дали"?Был ли это музей? Отчего не назвать музеемто, на что мы теперь глазеем?

Уехать, что ли, в Испанию, где испанцыувлекаются боксом и любят танцы;когда они ставят ногу – как розу в вазу,и когда убивают быка – то сразу.

Разве что облачность может смутить пилота;как будто там кто‑то стирает что‑тоне уступающее по силесвета тому, что в душе носили.

Там же, в "Русском самоваре" зимой 1996 года состоялись поминки по Иосифу Бродскому - поэт умер от инфаркта в ночь на 28 января.

В 1990-х годах книги Бродского начали печатать в России, в 1995-м ему присвоили звание "Почетного гражданина Санкт-Петербурга", затем последовали предложения вернуться - но поэт ими не воспользовался. Причиной была не обида или, тем более, равнодушие (поздние произведения красноречиво говорят о тоске автора по родине), а врожденная скромность - Иосиф Александрович не хотел той публичности и огласки, которая сопровождала бы его приезд. "Лучшая часть меня уже там - мои стихи", - справедливо отмечал он.

Подруга, дурнея лицом, поселись в деревне. Зеркальце там не слыхало ни о какой царевне. Речка тоже рябит; а земля в морщинах -- и думать забыла, поди, о своих мужчинах.

Там - одни пацаны. А от кого рожают, знают лишь те, которые их сажают, либо - никто, либо - в углу иконы. И весною пахать выходят одни законы.

Езжай в деревню, подруга. В поле, тем паче в рощев землю смотреть и одеваться проще.Там у тебя одной на сто верст помада,но вынимать ее все равно не надо.

Знаешь, лучше стареть там, где верста маячит,где красота ничего не значитили значит не молодость, титьку, семя,потому что природа вообще все время.

Это, как знать, даст побороть унылость.И леса там тоже шумят, что уже случилосьвсе, и притом - не раз. И суммаслучившегося есть источник шума.

Лучше стареть в деревне. Даже живя отдельнойжизнью, там различишь нательныйкрестик в драной березке, в стебле пастушьей сумки,в том, что порхает всего лишь сутки.

И я приеду к тебе. В этом "и я приеду"усмотри не свою, но этих вещей победу,ибо земле, как той простыне, понятенязык не столько любви, сколько выбоин, впадин, вмятин.

Или пусть не приеду. Любая из этих рытвин,либо воды в колодезе привкус бритвин,прутья обочины, хаос кочек -все-таки я: то, чего не хочешь.

Езжай в деревню, подруга. Знаешь, дурнея, лицалишь подтверждают, что можно слитьсяразными способами; их - бездны,и нам, дорогая, не все известны.

Знаешь, пейзаж - то, чего не знаешь.Помни об этом, когда там судьбе пеняешь.Когда-нибудь, в серую краску уставясь взглядом,ты узнаешь себя. И серую краску рядом.